А вот Матвей Лукич уперся, хотя и у него какая-то нечисть регулярно под окном реготала. Ндраву покойный был тяжелого, любил, чтобы все было по нему. Что мне, говорит, эта нечисть, коли я на Афон паломником ходил и оттуда привез кипарисовых крестиков да пузырек с освященным маслом? Я этой нечисти хвост, говорит, самолично к воротам прибью, если найдется у нее хвост. Только нечисть-то сильнее оказалась, достала вечерней порой… Слышал ведь уже, поди, как с ним получилось? Доктор говорит – удар, да что он понимает в нечисти, политик очкастый… Им же, городским, ни в Бога верить не положено, ни в нечисту силу… Ну, тут мы с Провом к пану Казимиру и помчали, договор расторгли, честь по чести.
Уж на что Пров Семеныч дерзок, а против такого рожна и ему переть не с руки… Вот и все, ваши благородия, а больше ничего не знаю, хоть секите, хоть что…
– И вот что еще, – сказал Ахиллес, подумав. – Было так, чтобы эта нечисть ко всем троим сразу являлась? Или к каждому по очереди?
Гордей Степаныч старательно подумал, обрадованно выдохнул:
– А ведь правда ваша, ваше благородие! По очереди, можно сказать, сначала к Матвею, потом ко мне, а там и к Прову… Не раз приходила, и словно бы в очередь, ровно как пастух, что на селе в хатах по очереди обедает!
– Ну а от кого в тот вечер Капитанов ехал, не знаешь? Не из трактира которого-нибудь?
Гордей Степаныч усмехнулся:
– А ехал он, если честно признаться, от Маринки.
Знаете, кто такова?
– Знаю, – сказал Ахиллес.
– Вот от нее он и ехал. Там старые круть-верть, неизвестно с каких пор. Приятельствовали, можно сказать, давно и душевно… Если угодно знать…
– Хватит, – сказал Ахиллес. – Иван Иннокентьич, у вас тут холодная найдется?
– Как же без нее, – усмехнулся пристав. – Необходимое помещение в нашем ремесле-с.
– Вот и заприте туда пока что этого деятеля."
"– Панкстьянов! – взревел пристав и, когда появился усатый верзила, указав на Гордея Степаныча, распорядился: – В холодную.
– Ваше благородие! – закричал Гордей, когда стражник волок его в коридор. – И я к Маринке захаживал, коли уж как на духу!
– Счастлив твой Бог… – пробормотал Ахиллес. – По коням, пристав.
– К Маринке? – догадался пристав уже во дворе.
– К кому ж еще? – усмехнулся Ахиллес.
…Хата у нее оказалась добротная, с надворными постройками и обширным огородом, где все, что следовало убрать, было уже убрано.
