Я не стал объяснять все это Леоне. Она бы не поняла. Для чужака этот мир был непонятен.
— Чтобы хорошо убивать, не обязательно получать удовольствие. Но я сомневаюсь, что у тебя когда-нибудь будет шанс убить кого-то. Я думаю, что ты будешь разоружена в мгновение ока и, вероятно, получишь вкус своего собственного клинка. Ты должна научиться обращаться с ножом, как его держать и куда целиться.
— Ты не отрицал этого, — прошептала она.
— Отрицал что?
— Что ты убивал людей, что тебе это нравилось.
Я не говорил, что некоторым людям доставляло удовольствие заканчивать свою гребаную жизнь.
И я знал, что убийство моего отца когда-нибудь затмит все остальные убийства.
Леона выглядела искренне озадаченной моей реакцией. Неужели она до сих пор не поняла, что значит быть сделанным человеком Вместо ответа я постучал по татуировке на предплечье."
"Она протянула руку, кончики пальцев украсили черные чернильные линии. Ее прикосновения всегда были такими осторожными. Я никогда не был так тронут женщиной. Они обычно царапали ногтями мою спину, хватали и гладили.
В этих встречах не было ничего осторожного. Мне это нравилось, но это ... черт, это мне нравилось больше.
— Ты можешь ее свести? Ты можешь перестать быть тем, кто ты есть?
Я не знал никакой другой жизни. В те несколько дней, когда я не был частью отряда и еще не был частью Каморры, до того, как я нашел Римо или, вернее, до того, как он нашел меня, я был как плавник, пойманный приливом, без цели моего путешествия. Дни, которые казались вечностью. Я плыл по течению.
— Мог бы. Но я не буду. — Римо, конечно, не позволил бы мне уйти. Это была не та гребаная работа, о которой ты мог бы предупредить за две недели. Это было на всю жизнь. — Ты сама сказала, что я такой.
Она кивнула. Возможно, наконец-то дошло до нее.
— Я научу тебя пользоваться этим ножом и защищаться.
Она выглядела усталой. Возможно, поэтому она и не пыталась спорить, даже если я мог сказать, что она этого хотела. Она открыла дверцу и вышла. Она повернулась ко мне.
— Спи спокойно, Фабиано.
Если совесть позволит.
Она закрыла дверь и направилась к дому.
Когда я начал свой процесс посвящения в отряд, я чувствовал вину за то, что видел, как делают другие. И даже позже, когда я впервые начал сражаться на стороне Римо, я чувствовал себя плохо из-за некоторых вещей, которые я сделал, но теперь? Больше нет. После стольких лет службы я больше ничего не чувствовал. Ни сожаления, ни вины. Люди знали, во что ввязываются, когда задолжали нам деньги.
