Чувствовал её пальцы на бёдрах, касался её ягодиц и точно знал, что больше никаких граней между нами нет.
Стянув с меня штаны, она обхватила ладонью мой член и опять застонала мне прямо в губы. Провела нежно от основания до самой головки, лаская, поглаживая, тронула кончик большим пальцем. Перед глазами поплыло, в голове не осталось ни одной дельной мысли. Целовал её, обхватив затылок, изучал языком и готов был кончить, ибо один только её запах, её губы и руки превращали меня в недоумка.
— Если ты не прекратишь, добром это не кончится, — просипел, накрывая её руку.
Пробрался под кружево трусиков и приспустил до тех пор, пока они сами не скользнули по её бёдрам к коленкам.
— Это уже добром не кончилось, Макс, — выдохнула она, перехватила мою руку и потянула за собой на постель."
"Чёрт подери, в этом она была безоговорочно права! Штаны её так и болтались в районе щиколоток, и я, сдёрнув, кинул их на пол. Туда же — свои собственные. Поймал на себе её взгляд. Она смотрела на меня, будто бы ласкала, гладила, с чувством собственничества.
Синева её глаз плескалась вокруг тёмных омутов зрачков, волосы обрамляли лицо.
— Ты очень красивая, Марика, — хриплым голосом, понимая, что слова звучат до тошноты просто и не желая усложнять.
— Ты тоже ничего, — она привстала, снова взяла меня за руку. Ещё одного приглашения мне не требовалось. Уже в следующий миг губы наши снова соприкоснулись, языки ударились друг о друга.
Она изогнулась подо мной, обхватила рукой за шею, широко развела ноги в стороны, без стеснения предлагая себя.
Наверное, именно её откровенность в чувствах, в желаниях, не оставила мне шансов. Огонь, что горел в её глазах, жар, бегущий по венам вместе с кровью. Та неудержимость, с которой она делала буквально всё: говорила, бросалась обвинениями, целовала меня и отдавалась мне.
— Ti amo, Max (Я люблю тебя, Макс — пер. с итал) — глядя мне в глаза, выдохнула она прежде, чем податься навстречу бёдрами. Я подхватил её ногу, проникая сильно, глубоко, окончательно и бесповоротно забирая её себе.
Забирая навсегда, чтобы никогда и никому больше, чтобы только моя.
Не зная итальянского, я понял её. Понял бы, прозвучи её слова на любом другом языке, хоть на древней латыни, хоть на каком-нибудь неведомом мне наречье. Потому что не понять их было невозможно: они отражались в её взгляде, они отпечатались у меня в сердце, заклеймили. Двигаясь в ней, чувствуя её всю, я жадно целовал её, прижимая всё ближе и ближе. Голодный зверь, берущий своё.
