– Ирина – взрослый человек, ты сама мне это объясняла всего час назад. Я все равно сейчас ухожу. Увижу Иру – шепну ей, что ты волнуешься. Если не увижу – поднимусь, тогда уж Стасов выйдет. А ты сиди спокойно дома, тебе нервничать вредно.
Спустившись вниз, Настя сразу наткнулась на Ирочку. Та стояла в подъезде возле почтового ящика, уткнувшись глазами в газету. Лицо ее было искажено яростью, по щекам стекали злые слезы. На деревянной панели, скрывающей батарею отопления, валялся небрежно брошенный огромный букет каких-то экзотических цветов.
– Ира! – окликнула ее Настя. – В чем дело? Твой кавалер тебя обидел?
Ирина с досадой скомкала газету и всхлипнула.
– Подонки! Ну какие же подонки! За что они ее так? Что она им сделала?
– Тихо, тихо, ласточка моя, – Настя успокаивающе обняла молодую женщину, – не надо реветь. Спокойно и последовательно: что случилось?
– Да вот! – Ира с ненавистью ткнула пальцами в газету. – Облили Татьяну грязью за интервью с Улановым.
– Не может быть, – удивилась Настя.
– За что? Я же видела передачу. Я понимаю, если бы Уланова наконец раскритиковали за некорректное поведение, но ее-то за что?
– А ты прочитай! – Ира горько расплакалась."
"Настя взяла из ее рук газету, расправила скомканные листы. В глаза сразу бросился заголовок: «Прощай лицо, да здравствует грим!» Журналистка по фамилии Хайкина в выражениях не стеснялась. «Потрясая обтянутой тонким трикотажем пышной грудью, популярная писательница Томилина свысока поучала нас, ловко оперируя выдернутыми из классики и поставленными с ног на голову цитатами, как нужно относиться к массовой культуре.
Ее терпимость в отношении оболванивания населения дешевым ширпотребом от литературы можно понять, ведь Томилина зарабатывает на жизнь именно им, накатав за три года полтора десятка низкопробных детективчиков. Но саму писательницу все это совершенно не смущает, и, отвечая на вопросы ведущего, она ничтоже сумняшеся упоминает в одном ряду со своим, безусловно, дорогим ей именем имена признанных мастеров, к примеру, Хемингуэя.
Самомнения госпоже Томилиной, что очевидно, не занимать. Да и больное воображение писательницы не дает ей покоя: теперь она уверена, что все кинематографисты всего мира спят и видят, как бы им экранизировать ее бессмертные произведения. Более того, они собираются снимать фильмы по ее книгам подпольно, и Томилина с экрана прямо пригрозила им: не трожьте, нехорошие мальчики, мои чистые книжки своими грязными руками, а то в суд пойду.
