— Только поскорее, господа, — раздраженно сказал один по–русски и, обращаясь к часовому, добавил на чистейшем немецком языке: — Эта свинья опять напилась. Забыл письмо. Что‑то немыслимое… Скоро я с ним потеряю голову.
Филинчук и тот, что говорил по–немецки, направились к дому, а другой остановился у калитки.
— Что, Ганс назюзюкался с барышней? — насмешлива спросил часовой по–немецки.
— Ничего, проспится, — с сильным акцентом ответил по–немецки мнимый полицай.
В эту минуту из дома вышли те двое. Они уже приближались к калитке, как со стороны крыльца раздался голос оберштурмфюрера Белинберга:
— Часовой, задержать! Белинберг подбежал к калитке.
— Что здесь происходит?
— Оберштурмфюрер Белинберг? — досадливо спросил тот, что хорошо говорил по–немецки. —Мы с Гансом. Очень спешим…
— А где Ганс?
— Черт бы его побрал, вашего Ганса. Он напился и сейчас дрыхнет в бричке, не добудишься.
— Кто вы такой?
— Лейтенант Брюнер. Господин оберштурмфюрер, каждая минута дорога. Мы и так опаздываем.
— Документы?
— Черт возьми! — в бешенстве зашептал назвавший себя лейтенантом Брюнером. — Через полтора часа я должен встретиться с Бородачом как представитель Армии Людовой. Неужели вы думаете, что я собираюсь явиться к нему с немецкими документами в кармане?
— Я вас должен задержать…"
"— Да? Пожалуйста. Но прежде попрошу выдать мне письменное подтверждение о том, что вы мною предупреждены и полностью берете на себя ответственность за срыв операции.
— Отвечаю не я, а Ганс,
— Ага, Ганс… Я не виноват, что вы подсунули мне эту пьяную свинью.
Через полчаса он проснется, но будет поздно.
— Что вы взяли в сейфе?
— Не в сейфе, а на столе. Документы, которые он подготовил для операции и забыл. Решайте, господин оберштурмфюрер.
Ситуация была необычной. «Ну что ж, ― подумал Белинберг, ― если Ганс сломает себе шею, это даже лучше. Вся ответственность на нем, у него особые полномочия».
— Пропусти, —сквозь зубы сказал Белинберг часовому. Он вышел за ворота и проводил взглядом скрывшуюся в темноте бричку.
Лошадьми правил Филинчук. Эрнст Брюнер сидел рядом на козлах. Петрович ― это был он ― стоял на коленях и поддерживал голову спящей Вали. При толчках из глотки Ганса вырывалось сердитое клокотание. Он еще ворочался, бормотал что‑то.
Их останавливали патрули, но одного слова «Ганс» было достаточно, оно действовало на полицаев, как пароль.
За Княжполем бричка, миновав последний пост, свернула к лесу. Там ждали партизаны.
