Валю осторожно перенесли на стоявшую у кустов подводу, уложили на сено.
Через минуту небольшой отряд молча тронулся в путь.
18. Расплата
Валя открыла глаза, увидела яблоневую ветвь, увешанную плодами, лицо склонившегося над ней Петровича и снова сомкнула веки. Тихо спросила:
— Ваня?
— Я, я, Валюша, — Петрович поцеловал ее в щеку. — Все в порядке, ты у своих.
— Ганс?
— Привезли. Еще не проснулся, но уже ругается… Губы девушки задрожали в улыбке, из закрытых глаз
потекли слезы.
— Поцелуй меня еще раз. И еще… Присядь, дай руку.
Вот так. Никто не погиб?
— Нет. Все обошлось. Спасибо, родная. Ты выиграла и этот бой.
Валя открыла глаза. Петрович вытирал платочком слезы на ее щеках.
— Я плачу?
— Ничего, ничего…
— Мне пришлось выпить… Почти полстакана. Иначе ничего не вышло бы…
— Я понял. Я этого боялся.
— Это не отразится на ребенке?..
— Нет. Я спрашивал у врача.
— Хочу, чтобы он был здоровым.
— Он будет у нас молодчиной. В мать! Отправим тебя в тыл, поедешь к моей маме. Твоя война кончена.
— Буду скучать, переживать.
— Глупости. Ничего со мной не случится… Тебе дать молока? Свежее…
— Пожалуйста. Все пересохло внутри.
Петрович помог Вале сесть, она огляделась вокруг, поняла, что находится в саду возле знакомой хаты. Жадно припала к горлышку поднесенного Петровичем глиняного кувшина, долго пила.
— Хорошо… — сказала Валя, отрываясь от кувшина и вытирая капли молока с подбородка. — Теперь я понимаю Хлебникова. У него есть строчки: «Мне ничего не надо, лишь кружку молока да эти облака».
Петрович засмеялся.
— Ну, если пошли стихи, значит, дела наши хороши. К ним подбежал Василий Долгих.
— Просыпается…
— Иду! — торопливо отозвался Петрович и повернулся к жене. — Ты побудь тут на воздухе, прогуляйся. — И добавил с улыбкой: —А может, хочешь взглянуть?
— Никакого желания. Насмотрелась… Еще стошнит. Ты не беспокойся, я чувствую себя хорошо.
Ганс просыпался долго, трудно. Он сидел на скамье, опершись спиной о стенку, разбросав тяжелые руки, и то дергал, мотал головой, то мычал, бормотал ругательства.
Возле него стояли врач Прокопенко и бывший полицай Филинчук.
Серовол, просматривавший захваченные документы, то и дело отрывался и поглядывал на «гостя».
Наконец Ганс кашлянул, чихнул, поднял руку, как бы пытаясь что‑то схватить в воздухе, и открыл правый глаз.
— Воды… — Глаз закрылся. Ганс всхрапнул, шевеля толстыми губами, пробормотал жалобно: — Я пить хочу. Неужели не соображаете?
В хату вошел Петрович.
