Какие‑то люди, деловитые, с нагловатыми и в то же время похотливыми глазами, собирались на несколько секунд в кучки, словно принюхиваясь друг к другу, и, перебросившись несколькими словами, тут же расходились, опасливо поглядывая по сторонам. Это были мелкие спекулянты, голодные, жадные, готовые надуть кого угодно, лишь бы урвать хотя бы малость. На площадке за рундуками, там, где прежде в ярмарочные дни торговали скотом, виднелись две подводы, остановившиеся тут как бы случайно, только потому, что их хозяев соблазнила прибитая над входом в корчму пани Нели вывеска, на которой была намалевана обнаженная пышногрудая девица, изо всей силы дующая в медную трубу, и надпись: «Объятья сирены».
Железные гофрированные шторы на окнах корчмы еще не были подняты, но одна половинка дверей была чуть–чуть приоткрыта, как бы намекая на то, что особо уважаемые посетители, которым не терпится освежить себя рюмкой первача и кружкой пива, будут обслужены гостеприимной хозяйкой и в этот ранний час.
Тщательно выбритый, в добротном спортивном костюме и модных сапогах ― «англиках», осанистый Заремба походил на солидного коммерсанта–фольксдойче, не упускающего случая подзаработать на спекуляции продовольствием, валютой или драгоценностями.
Пивовар, одетый скромнее, мог сойти за его компаньона или родственника. Солдаты Карл и Эрнст вели себя так, будто они не имели ничего общего с этими двумя коммерсантами, однако не спускали с них глаз.
Внимание Зарембы сразу же привлек плюгавый субъект лет двадцати семи, одетый в темно–зеленый мундир с тяжелой кобурой у пояса, и весящей на тонком, переброшенном, через плечо ремешке объемистой полевой сумкой.
Тщедушный человечек этот прохаживался у рундуков, брезгливо морща губы, рассматривал выставленный товар, явно не собираясь покупать что‑либо. Перед ним торопливо расступались, снимали шапки, кланялись, а он не удостаивал кого‑либо даже кивка головы.
— Простите, вы не скажете, кто этот пан? — с вежливой улыбкой обратился Заремба к проходившему мимо чопорному старичку в котелке и черной паре с аккуратной кошелкой в руках.
— Как же! — воскликнул тот и, округлив глаза, перешел на шепот: — Это пан писарь, старший писарь полиции пан Стахурский.
Заремба подошел к писарю поближе. Тусклые глазки пана Стахурского глядели тоскливо, страдальчески. На его помятом, капризном, самоуверенном личике читалось только одно, обуревавшее его в этот момент желание ― желание опохмелиться. И Заремба не ошибся.
