— Ну, расскажите мне еще раз, как все было, — обратился я к Семенову, давая ему последний шанс не оказаться в камере.
— Я ненавидел Гребнева, потому что она любила его, — со вздохом сказал Семенов, — и когда он убежал со сцены в парк, я его там нашел и застрелил.
— А где взяли оружие? — спросил я.
— В кабинете, — ответил учитель. — Футляр лежал на столе, и никто не удосужился разрядить пистолеты. Это я убил, — измученно сказал он. — Я сознаюсь, что Вам еще?
Бесполезно. Он воображает себя рыцарем на белом коне, и я не смогу его переубедить.
— Отправляйте в управление, — велел я Ульяшину.
Едва Семенова посадили в экипаж, как к крыльцу быстрыми шагами подошла Анна Викторовна, по всей видимости, возмущенная тем, что его увозят. Весь мой план успокоить убийцу арестом Семенова окажется на волоске, если она станет протестовать и заявит во всеуслышание о подслушанном разговоре Семенова и Ольги. Кроме того, я хотел попросить ее о помощи в выявлении убийцы. И вообще…
И вообще, я могу промахнуться завтра.
— Вы же так проницательны! — набросилась на меня Анна Викторовна, стоило мне спуститься с крыльца.
— Как же Вы не видите, что он врет?
— Пусть убийца пока думает, — пояснил я ей, — что мы поверили Семенову.
— То есть, Вы сами не считаете его убийцей? — с удивлением спросила Анна. — А кого же Вы тогда подозреваете?
— Я пока не уверен, — ответил я ей.
— У меня был разговор с убитым, — сказала Анна Викторовна. — Он сказал: «Кто украл, тот и убил».
— И что это означает? — спросил я со вздохом.
— Я не знаю, — ответила Анна.
— Но он мне показал свою рукопись. И, видимо, это как-то связано с его пьесой.
Что ж, подобное предположение подтверждало мои подозрения. Убийца связан с пьесой Алексея. Вот только кто из двоих? Интуиция мне подсказывала, кто именно, но ее одной для обвинения мало.
— А Вы можете мне помочь? — спросил я Анну Викторовну. — Мне нужна Ваша помощь.
— Ну, конечно я могу, — отозвалась она как всегда с готовностью.
Да, как всегда. Сколько бы раз мы не ссорились, она никогда не отказывала мне в помощи.
Если считала нужным, то заставляла ее принять.
Завтра все закончится. Навсегда. Я должен был чувствовать облегчение, но сейчас, рядом с ней, я ощущал лишь безмерную тоску. Я потерял ее в любом случае. Это последние часы, когда я могу смотреть на нее, говорить с ней. Даже если останусь жив. Впрочем, останусь. Со мной или без меня, грязные дела Разумовского рано или поздно разоблачат. И пятно падет и на его жену. А этого я допустить не могу.
