Впрочем, что ему мой сарказм? Вот уж кого жизнь ничему не учит! Ладно, будет ему любезность. Я его отсюда чрезвычайно любезно выставлю, а не пинком, как мне того хочется.
— Эта икона связана с кладоискательством! — таинственным полушепотом поведал нам Ребушинский.
— Неужели? — усмехнулся я его таинственности.
Мое недоверие Ребушинского обидело и сподвигло на откровенность."
"— Когда все бросились клады искать, несколько человек погибло, — рассказал он, — а Мазаев наш, между прочим, на этом деле деньгу зашибал.
Перерисовывал карты Чертова городища и продавал всем желающим. Ну, вот! — продолжил журналист, убедившись, что безраздельно завладел нашим вниманием. — Тогда отец Федор собрал приход и обещал предать анафеме всех тех, кто будет продолжать искать тот клад. Всем велел планы в церковь принести и самолично их сжег на заднем дворе. Все! — развел руками Ребушинский, увидев, что мы явно ждем продолжения. — Рассказал все, как на духу, господа.
Ну, все так все. Стало быть, ему пора. Но за информацию я ему где-то даже благодарен.
Я чувствовал, что отец Федор относится к истории с кладом и иконой весьма неравнодушно, и рассказ журналиста подтвердил мои ощущения. Священник принимал активное участие в истории семилетней давности. Нужно расспросить его еще раз. Он точно должен знать, кто из кладоискателей был активнее прочих.
— И теперь — сказал Ребушинский, доставая из кармана пухлый блокнот, — я хотел бы послушать Ваши соображения…
— Не смею Вас больше задерживать, господин Ребушинский, — перебил я его.
— Яков Платоныч! — аж всплеснул руками от возмущения журналист.
— Позже, господин Ребушинский, — одарил я его ложной надеждой.
Покачав головой разочарованно, он двинулся к дверям. Но в этот самый момент подал наконец-то признаки жизни Мазаев, со стоном оторвав голову от стола. Он обвел мутным взглядом комнату, затем с изумлением уставился на нас с Коробейниковым.
— А где?..
— Что? — спросил его Антон Андреич.
— Где, я говорю? — повторил художник, глядя на меня с подозрением.
— Кто? — спросил его и я.
— Конь в пальто! — возмутился нашим непониманием явно не протрезвевший до конца Мазаев. — Этот, в черном!
— Этот? — спросил я его, указывая на Ребушинского.
— Я же говорю — в черном! — ответил художник.
Ну, цвета уже различает, стало быть, есть надежда на разговор. А вот то, что наш щелкопер застыл в дверях, меня вовсе не устраивает.
— Господин Ребушинский, — сказал я ему строго, — я повторяю, Вы свободны.
