Городовые по всему Затонску разыскивали извозчика, но тот как сквозь землю провалился. А других ниточек у меня не было. Так что я сидел в кабинете и тихо сходил с ума. Коробейникова я прогнал домой, чтобы не мешал. Он и сам был не в лучшем состоянии, проклиная себя последними словами за то, что не нашел аргументов, чтобы увести Анну с улицы, и своим самобичеванием отчаянно мешал мне думать.
Но, даже признавая его вину, я корил прежде всего себя. Я обидел Анну Викторовну тогда на кладбище. Я не помирился с нею позже, снова придумав для этого тысячу важных поводов.
И только из-за этого, из-за моей трусости, она пошла расследовать убийство нищего сама. И попала в беду, разумеется. И я в этом виноват!
Я тысячу раз перебрал в голове все факты и версии, но не нашел ничего нового. Домой идти я не хотел, ведь в любой момент мог найтись извозчик. Или поступить другое известие. Другое. Я боялся даже думать о том, что за известие это может быть. Так и сидел за столом, машинально раскидывая карты и ждал. И сходил с ума.
Поэтому когда в коридоре послышался непонятный шум, я поторопился выйти. Все, что угодно, лишь бы отвлечься от страшных картин, одна за одной встающих перед моими глазами.
— Что тут у Вас? — спросил я городовых, выходя из кабинета.
— Да вот, убогая, — пояснил Евграшин, — голодная, наверное.
— Ну, так накормите, — сказал я, испытывая разочарование.
Снова ничего важного. Никаких новостей.
— Да это же… — изумленно выговорил городовой.
Я подошел ближе, заглядывая убогой нищенке в лицо, и не поверил своим глазам.
Передо мной в нищенских лохмотьях, грязная и с перепутавшимися волосами, сидела Анна. Она была совершенно бледна и почти без сознания.
— Анна Викторовна, — позвал я, испуганный ее бледностью, — Анна Викторовна!
Медленно и неуверенно Анна открыла глаза и взглянула на меня затуманенным взором. Я даже не мог понять, узнала ли она меня. Как она добралась-то сюда в таком состоянии? И что с ней? Нет, узнала все-таки, протянула руку, будто из последних сил, ухватила меня за рукав, как утопающий за ту соломинку.
Господи, она же замерзла в этом рубище! Ледяная вся!
— Чаю, горячего, быстро! — крикнул я городовым.
Анна по-прежнему не говорила ничего, лишь держалась за меня. От страха меня трясло сильнее, чем ее от холода. Я подхватил ее на руки и перенес в кабинет. Евграшин принес стакан горячего чаю. Я попытался напоить Анну, как мог, а его сразу послал за следующим."
"Постепенно тепло и горячее питье сделали свое дело.
