Правда, тут же исправилась, прочистив горло и заговорив серьезно:
— Он ездил с друзьями в горы, и они там попали под дождь.
— Кто-то еще заболел?
— Сережи, — понимая, к чему он ведет.
— Я только спросил.
— Нет, но… Славик был в шортах, у него намокли ноги и… — мать запнулась, когда Сергей с бухты-барахты подошел к ней и, осторожно взяв за плечи, повернул к себе.
— Мам, что ты делаешь?
— В смысле? Что?
— Вот это все… с волосами, — указал на чуть взлохмаченную шевелюру матери.
Она растерянно уставилась на него, будто Серега впервые обратил на что-то подобное внимание.
Хотя в истинном понимании, конечно, впервые.
— Уже неделю думаю, решить не могу: подстричься или нет?
— Оставь, как есть. Тебе хорошо так. Не надо стричься."
"Форма пышных кудрявых волос матери лет двадцать пять была не в моде. Но Сергей не хотел, чтобы она, поддаваясь фэшн-культу, превратилась в нечто отдаленно напоминающее женщину. Зачем, если ей так красиво, и выглядит она каждый год одинаково хорошо?
Получив бесхитростный комплимент со стороны сына, Валентина Алексеевна и вовсе выпала в осадок.
Замерла на миг. Моргнула. Затем нерешительно улыбнулась и, наконец, проговорила:
— Спасибо, Сережи.
— Пожалуйста, мам.
А в следующее мгновения выпал в осадок он, когда заметил на глазах матери слезы. Вроде ничего сверхъестественного не сделал, а она растрогалась. И вот-вот бы расплакалась, да быстро пролепетав отмазку, мол, надо проследить за ужином, удалилась из комнаты.
Бесцельно слонялся остаток вечера. Закреплял перемирие с Буффало, рискуя перекормить животное, дважды подсыпал ей корм.
Перекладывал с места на место предметы и вещи. Перебрал и выбросил ненужное барахло из ящиков стола, там не убирался больше года. Начинал смотреть то один, то второй фильм — ничего не шло. Еще и песня дурацкая привязалась, как олень, ходил по комнате и напевал: ""Зачем мне теперь заря? Звезды падают в моря, и, срывая якоря, прочь летит душа моя[1]…"" В его кругах подобное зазорно даже слушать. Хотя в каких кругах- то? Он же все-таки не крестный отец, как любил говаривать Николай Иванович.
Распустившись, в двенадцатом часу ночи врубил этот ""зашквар"" на всю мощность. Отец явился минуты три спустя, на предфинальных голосистых аккордах. Тяжело дыша, впопыхах завязывал халат. Глаза по пять копеек были, а в них один вопрос стоял: ""Совсем е*анулся?""
Озвучил предсказуемо чуть поласковее:
— Ты что-то принимал?
Серега, не в силах сдержать душевного подъема, захохотал.
