— Всего одну дозу: счастье, внутривенно.
Отец окончательно растерялся. Связь с космосом утратил и дар речи с ним попутно. Потом все-таки промотался. Пояс потуже стянул. Прокашлялся.
А Серега на кураже еще давай издеваться. Когда мелодия начала стихать, раскинул в стороны перекачанные, по мнению отца, руки и давай транслировать припев вместо Киркорова. С его-то грубоватым тембром голоса выходило впечатляюще.
— Ну? — выдернул отца из очередного ступора. — Красиво же! Слова какие!
— Красиво, — тихо согласился тот.
— Но вид, прости, у тебя лихой и придурковатый. В голове, случаем, ничего не перегорело?
— У меня? Не перегорело, бать, не волнуйся, — и снова нараспев, уже из другой песни: — Не перегорит, я обещаю, сердце е тысячу свечей[2].
— Браво! — похвалила подоспевшая за отцом мать.
— Худрук в детском саду заявила, что у Сереженьки слуха нет и ритмомелодический строй речи тяжелый. А теперь — поглядите! У Сережи все получается! Пам, пам, пам, пам… Сережа — молодец! — последним спародировал известный многим юмористический номер[3].
— Ну, ты как вспомнишь, бать! Это когда было? Я вырос, папа. Вырос! — с той же шальной радостью проинформировал, словно Николай Иванович пятнадцать лет из его жизни упустил.
Распихивая родителей, в комнату протиснулась бабушка Сергея, Стефания Митрофановна.
— Что здесь происходит? — улыбнулась внуку. — Почему я не приглашена на твою тусовку? Междусобойчик тут устроили? Выбор музыки — отвал башки!
— Мама, что за выражения? — пропыхтел раскрасневшийся Николай Иванович.
— Хоть ты веди себя прилично.
Бабуля, конечно, имела его в виду.
— Прилично я себя семьдесят лет вела, Коля. Могу на старости расслабиться, — и снова обратилась к внуку. — А выпивка есть?
— Нет, бабуля, — ухмыльнулся Сергей. — Прости.
— Может, косячок? — подмигнула, задорно потряхивая костями под Киркорова.
— Мама! А я еще удивляюсь, в кого у меня сын непутевый!
— Как все-таки кардинально у тебя музыкальный вкус поменялся, — со смехом воскликнула Валентина Алексеевна.
— Это братюня приобщила, — похвастался Серега, как чем-то очень важным.
— Братня, значит! Это хорошо!
— Хорошо, ага.
— А вот я не был бы так уверен, — пробурчал отец.
Только кто его слушал?
Валентина Алексеевна с безудержным смехом и теплом в сердце смотрела, как сын, отбив дурашливый поклон, пригласил на танец упакованную в пестрый халат Стефанию Митрофановну. Подмигнув матери, в такт музыки повел бабулю в вальсе.
