— Так ты это, уж извини, царевич, большей частью времени не дотягиваешь, чтобы я тебе величала, — бухтела женщина, продолжая возиться. Даже в лицо ему не смотрела. Перед взором Града мельтешили только длинные юбки и толстый зад управительницы. — Без обид.
Последнее с пренебрежением пальнула и глянула с выраженным презрением. Его спародировала. Выкупил, конечно.
— А то тебе не пофигу, обижусь ли я?
Старая карга хмыкнула, упирая в бока руки.
— Я больше скажу: ср*ть я на вас, Сергей Николаевич, хотела, — произнесла тихо, с расстановками.
— Это очень грубо с вашей стороны, — вежливо отозвался царевич. — Мне очень неприятно. Спасибо.
— Пожалуйста, — убираясь с прохода, отвесила издевательский поклон.
— Хорошо дня, Зинаида Викторовна.
— Хорошего дня, царевич.
И едва он прошел, в спину прилетело ее гнусавое пение:
— Золотится роза чайная, как бокал вина. Между нами дверь стеклянная, между нами тишина[5]…
Оглянулся чисто на механике. Впрочем, управительница на него внимания не обратила.
С безмятежным видом натирала стекла, словно выбор песни не нес посыл к его ночному сейшен-пати.
Мелкобуржуазная террористка. Всегда догадывался, что она его презирает.
[1] ""Единственная моя"", Ф. Киркоров.
[2] ""1000 свечей"", Ф. Киркоров.
[3] Команда КВН ""Уездный город"".
[4] ""Ты, ты, ты"", Ф. Киркоров.
[5] ""Роза чайная"", Ф. Киркоров & М. Распутина
19.2
Заявился к Доминике с первыми лучами солнца. Она, еще сонная, разомлевшая после ночи, не открывая глаз, прелестно улыбнулась, когда Градский, скользнув губами по шее, разбудил ее холодным прикосновением.
— Эй, мадам, просыпайся.
— Се-рёжа… — вот, что он всю ночь хотел услышать.
— Подъем, Кузя.
Она чуть выгнулась, потягиваясь и сладко зевая.
— Кто тебя впустил?
— Ты на мои смс-сигналы не отреагировала. Пришлось настрочить твоей жестокой старшей сестре.
Сереге в затылок прилетела Алинина крохотная подушка.
— Еще немного, Градский, и я покажу тебе не только жестокую старшую сестру, но и Кузькину мать! Разбудил в такую рань.
— Тихо вы уже, — раздалось приглушенно из-под одеяла на третьей кровати.
— Глянь, что я принес, — прошептал Серега Доминике.
Его голос был тихим, но вместе с тем глубоким и хрипловатым. Ощущая, как по спине сбегает нервная дрожь, с улыбкой вслушивалась в слова, а усвоив посыл сказанного, и вовсе разволновалась. Приняла сидячее положение и, выжидающе взирая на Градского, с видом довольного ребенка потерла в предвкушении ладони.
