И такое счастье из этих двоих перло, пока горланили с гиперболизированным романтизмом:
— Ты ладонь в ладонь положишь, молча голову склоня, но и ты понять не сможешь, что ты значишь для меня. Звезды в мире все и люди, словно листья на ветру, если ты меня разлюбишь, в тот же вечер я умру. Э-э-эй[4]!
Ближе к часу родня разошлась, а Град продолжил маяться. Перетекая из состояния распирающего счастья в состояние ноющей тоски, всеми мыслями был со своей ненаглядной Плюшкой. Уснуть даже не пытался. С левой стороны так заламывало, что моментами приходилось дыхание задерживать.
"
"Неразборчивыми торопливыми загогулинами исписал два листа в тетради. Потом, психанув, все перечеркал. Пошленькие строчки его больше не интересовали, а все, что кроме них выходило, казалось недостаточно красивым для его Плюшки. Одни столбцы — параноидальный бред, вторые — полная безвкусица. Он себя, конечно, никогда не считал великим Маяковским, чтобы там ""Лиличке, вместо письма…"" и прочее… Но раньше как-то слова сами собой складывались в понятные и емкие фразы.
А теперь: строчки все оборванные, сравнения топорные, слова до скуки простецкие… Истерзался ведь настолько, словно сердце достал и кровью писал! А вышла галиматья. Решись перемолоть в голос — слетевшиеся над лампой за балконными дверями комары передохнут.
""Се-рёжа — молодец?""
""Серёжа — долбо*б!""
Под утро все-таки сорвался. Еще ни бабка, ни мать с отцом не проснулись, только Зинаида Викторовна топталась по коридорам, распахивая окна на проветривание.
Пашущая без устали сплит-система ее, видимо, не устраивала. Батя тоже всегда настаивал, что свежий морской воздух никакие кондиционирующие, очистительные и увлажняющие технологические изобретения не заменят.
При виде Сергея, Зинаида Викторовна смешно подскочила и отлетела к противоположной от окна стене.
— Иисус Христос! Сергей Николаевич! Что это ты в такую рань? Напугал, чуть сердце не остановилось.
— Так Сергей Николаевич или Иисус Христос? — сухо поинтересовался Град, притормаживая, так как женщина, буквально кинувшись ему наперерез, принялась собирать свои тряпки и метелки.
— По батюшке меня сто лет не называла.
Не было никакого желания с кем-то беседовать. Стремился поскорее выскочить из дома, но не таранить же ее внаглую.
Мысленно сосчитал до пяти.
Вздохнул, когда Зинаида Викторовна, едва он двинулся вбок, чтобы как-то по-джентльменски все-таки прорваться, будто специально, не разгибаясь, шарахнула прямо перед ним ведром.
