Улучить мгновение, когда произошла перестройка, у Ники не получилось, но настрой его изменился. Теперь, глядя ей в глаза, он будто к чему-то ее подталкивал, мол: ""Давай, продолжай"".
— А хочешь…
Тихо запела, срывающимся голосом:
— Хочешь сладких апельсинов? Хочешь вслух рассказов длинных? Хочешь, я взорву все звезды, что мешают спать[1]?
Приподнявшись, губами поймала зреющую в полумраке улыбку. Не поцеловала, лишь прикоснулась порывисто, несмело передавая ему свои чувства.
— Хочешь солнце вместо лампы? Хочешь за окошком Альпы?
Очесать, я отдам все песни? Про тебя отдам все песния…
Прижала к его неожиданно очень горячей груди ладони.
Прерывисто выдыхая, огладила скованные напряжением мышцы. Ощутила сумасшедшее, немного пугающее своей силой и частотой, сердцебиение.
Подавляя дрожь, продолжила петь, больше не решаясь поднимать взгляд выше его подбородка.
— Пожалуйста, только живи. Ты же видишь, я живу тобою… Моей огромной…"
"Приглушенно вскрикнула, когда Градский, подавшись на нее всем корпусом, грубовато завалил на спину.
Стремительно, без каких-либо предпосылок потребности в близости, сходу взял в оборот. Не прошло и пяти секунд, как она оказалась топлес. До дрожи взбудораженная быстротой смены эмоциональных накатов, часто и шумно задышала. Бесконтрольная дрожь усилилась, когда Град накрыл ее оголенную и крайне восприимчивую грудь своей твердой и горячей.
— У тебя температура, кажется… — предположила отрывисто.
Но ок отмел ее слова, зацикленный совсем на других ощущениях.
— Хочу. Хочу тебя тр*хать, Плюшка, — каждое слово буквально вытесал, произнеся с разительными паузами.
Ника не успела никак отреагировать на эти реплики. Впрочем, он, по всей видимости, в этом и не нуждался. Направив ладонь к внутренней поверхности ее бедра, скользнул по кромке узких трусиков и распластал пальцы на ластовице. Вздрогнув, будто от электрического разряда, она выгнулась и отрывисто застонала.
— А ты хочешь, Плюшка? По нормальному тр*хаться? — зашептал ей на ухо Градский, действуя с тем же ошеломляющим напором: отодвинув ткань ее трусов, дорвался до чувствительной плоти.
Скользнул пальцами между нежных и влажных лепестков половых губ. — Ты мокрая, Кузя. Ты уже очень мокрая.
Частое и горячее дыхание опалило шею Ники, запуская в ее организме сложную тепловую реакцию. Тело, с головы до ног, прошил озноб. За грудную клетку же словно залили раскаленную лаву, которая и вытолкнула из горла девушки сладострастный стон.
— Держись, Плюшка. Чуть по беспределу пойду.
