— Помню, приходила к нему в больницу какая-то светловолосая, маленькая… Пару раз встречал.
В дверь постучали, а Градский даже моргнуть не сразу смог.
— Войдите, — рявкнул, захлопывая крышку ноутбука.
Дверь дернулась, и в проеме показалась приметная во всех смыслах, но больше все-таки вширь, фигура начальника отделения. Ничто не обязывало Головко стучать, перед тем как войти, но он, выражаясь его же словами, бдил правовую дисциплину. С порога покрываясь разноцветными пятнами, полковник недобро глянул на подчиненных.
— А чего это мы тут так глотку рвем, Градский? Разве подобным тоном приглашают войти?!
— Вам показалось, товарищ подполковник. Сквозняк.
— Мне показалось? — коротко хохотнул тот, используя в гневе свойственный его характеру сарказм. — Значит, от сквозняка твой бас высоту набирает и быстрее к двери долетает?
— Так точно, товарищ подполковник.
Головко сердито махнул рукой. Прошел к окну, как делал всегда, когда собирался толкнуть речь для подчиненных.
Заложил руки за спину, слабым захватом сцепил кисти.
— На следующей неделе к нам в отделение приезжают два ""погона"" из Киева. Наблюдать, проверять, курировать поправки в работе, если потребуется… Смотрите мне, чтобы все было идеально! Никаких опозданий, Руденко! Никакого мата, Градский! И, уж конечно, никаких подружек, — совершенно без надобности припомнил, как в самом начале службы Сергея застал его в кабинете с полуголой девицей.
Один-единственный раз случилось.
Девушка проходила по какому-то делу свидетелем. Все уже закончилось, когда она вдруг снова приперлась, выждала, чтобы наедине с Градским остаться, и стянула с себя майку. Он-то здесь каким боком виноват? Он, может, и смотрел на нее каким-то неподобающим образом, но уж точно не просил раздеваться.
— А где Перекатов? — недовольно оглянулся Головко.
— Так обед, товарищ подполковник. Он в кафе вышел, — негромко пояснил Руденко.
— И что? У вас завал по всем фронтам! Можно же и на рабочем месте перекусить, а не по каф-э-э шастать, — передернул крупными плечами.
— Мажор, а ты уже пожрал?
Сергей лишь кивнул, теряя к начальству всякий интерес. Повернув запястье, поправил массивный браслет часов.
Стрелки указывали, что через четыре часа и пару десятков минут он, наконец, встретится с Доминикой. Мысли об этом сводили с ума, начиная с половины пятого утра. Едва открыл глаза, понял, что больше уже не уснет.
