Ревела так истерично, что захлебывалась и кашляла между словами, горестными всхлипами и подвываниями. — Я же… не знала, что он погиб… Я ничего не знала… Как ты пережил это в одиночку? Се-рёжа, как???
— Все нормально. Уже все нормально, — с трудом выдохнул.
Думал, что пережил все, что можно.
Но…
Она сломала ему ребра. Да что там… Ее эмоции выбили у него в груди огромную дыру. Ее боль влетела внутрь него целенаправленно и метко, в самую уязвимую мышцу — сердечную. А резонировала, казалось, во всех остальных, даже самых мелких.
— Ничего не нормально, Серёжа! Я все это время злилась на тебя… Я не понимала… Я ругала тебя… Я и сейчас злюсь… Потому что ты должен был сказать… Ты… Се-рё-жа???
— Что?
— Ну, почему??? Почему ты не сказал? — бормотала сумбурно, бездумно ласкаясь мокрым и соленым от слез лицом о его лицо.
Закусывая до крови губы, крепко жмурился и старался дышать глубоко и размеренно, хотя понимал, конечно, что от эмоций Ники ему не скрыться.
— Потому что не мог. Не хотел, чтобы тебя коснулось, — чтобы сохранить хоть какое- то равновесие, заговорил сухо и отрывисто.
— Не хотел, чтобы ты варилась во всем этом, как пришлось мне. Хватило того, что мать с отцом и Леська… Я такой человек, Ника. Их страдания только добавляли перца мне. С тобой… я бы точно не выдержал.
— Шесть лет, Се-рёжа! Шесть… лет…
— Прости, — вышло вовсе не просительно, однако это все, что у него получилось.
Доминика еще долго не могла успокоиться. Слова и слезы постепенно сошли на нет, но ее продолжало сильно трясти.
Градскому даже пришлось заставить ее укутаться в одеяло. Правда, согласилась она, лишь когда он лег в постель вместе с ней.
Ее трясло, а у него кости от жара ломило. Терпел, глядя ей в лицо, следил за тем, как меняются на нем эмоции. Моментами она морщилась или вздрагивала, начинала снова плакать, сильнее прижималась к нему, вцепляясь в его руки и плечи пальцами и ногтями.
— Тихо, тихо, маленькая… Тихо, все хорошо…
Истерика пошла на спад, когда у него в груди уже огнем жгло.
Ника затихла, ее дыхание выровнялось, веки стали чаще опускаться и большую часть времени удерживаться закрытыми. Тогда Сергей снова заговорил, тихо, сдержанно и неторопливо:
— Хочу, чтобы ты была моей женой, Доминика, — ее глаза лишь на миг расширились, слабо реагируя на его слова. — Сейчас говорю на полном серьезе. Подумай. Не обижу больше никогда. Сам твоим бронежилетом буду. А ты, Республика, моим солнцем.
