Ника осознавала, что так делать нельзя, и Градский, несомненно, тоже прекрасно это знал, но зачем-то поступал подобным образом, а она, на пике безграничной любви и удовольствия, не способна была ему возражать.
31.4
После совместного и не менее увлекательного душа, в кухне, поймав хмурый и сосредоточенный взгляд Градского, офонаревшая Кузя показала ему средний палец.
— Без комментариев, Серёжа. Просто продолжай.
И он, подсознательно желая ее вновь смутить, подошел к самой щекотливой теме:
— Ты не понимала, почему я не довожу дело до конца, почему не тр*хаю тебя по- настоящему…
Как и ожидал, Нике стало трудно удерживать зрительный контакт, но он, конечно, не облегчил ее положение.
Приподнял пальцами подбородок, удерживая ее взгляд.
— Думаешь, я тогда не хотел? Я фантазировал о сексе с тобой сутками напролет. Я хотел тебя. Полностью. Хотел быть твоим первым и единственным. И… Я не должен такое говорить, потому что это звучит не особо круто, но один раз, чтобы расставить все точки, скажу: я боялся того, как это произойдет.
Твоей боли и своих эмоций. Меня из нутра выбрасывало, когда я только лишь представлял, как это будет. Кроме того, трудно объяснить, потому как намешано, правда, очень много; но тогда, видя твои наивные глаза и миленькую улыбку, я хотел, чтобы ты подольше оставалась моей незапятнанной принцессой.
— Серёжа, — выдохнула она с мягким сарказмом. — Ты и без дефлорации прилично так меня запятнал.
— Да? — якобы удивился он. — Да вроде нормально. В рамках.
— В рамках? — фыркнула Ника, мягко толкая его кулаком в грудь.
— Какой же ты придурок…
— Ладно тебе, Плюшка… С тобой у меня никогда не получалось однозначно. Всегда была куча всего. И всегда надо было делать выбор. Последний я сделал неправильный, — признал уже серьезно.
Доминика сглотнула и на мгновение отвела взгляд. А потом уставилась на него с такой уязвимостью, что у Градского все внутренности скрутило.
— Когда я уехала в деревню… Ты тогда был с кем-то? Просто скажи всю правду, раз уж разговариваем… Теперь-то уже неважно.
Если бы было неважно, не спрашивала бы.
— Никого не было, — ответил, как и просила, честно. Обхватывая ладонями ее лицо, коснулся лбом щеки. — Я думал только о тебе.
— Почему не звонил? — ее голос упал до едва различимого шепота.
— Не потому, что не хотел.
— Что же изменилось за неделю?
Градский тяжело вздохнул и, медленно отстранившись, прошел на несколько шагов в сторону окна.
— Могу я закурить? — спросил, маякнув пачкой.
— Сейчас.
