В широких рукавах черного плаща мелькали белые, словно дворянские перчатки, ладони.
Из крайней хаты, уже год как пустующей, высыпало навстречу непрошенным гостям ещё трое таких же черномордых. Похоже, живут там – вроде как гарнизон. Вот и ладненько, что вскрылись – теперь знаем, в каком доме их можно будет навестить.
До сей поры всё проходило тихо, а потом воздух вдруг лопнул, разорвавшись шумом, гамом и криками. Лаяли собаки, голосили бабы, плакали дети. Нагоняли страху звериными воплями сами дикари. Врываясь в тихие сонные хаты, принялись грубо сгонять народ на площадь.
Пинали и тыкали древками копий, тянули за шкирки ночных рубах или прямо за волосы.
Шмель прищурился, издали разглядывая и узнавая односельчан.
Вон там, видно, погнали Рафтика с Нюшкой. А там матушку Мишека (бабку вначале тоже попробовали, но увидев, что ноги у старой совсем отказали, бросили посреди двора). Кстати, самого Мишека не было видно – странно, ведь он к девицам по ночам не бегал, должен был дома ночевать. В соседнем с ними дворе вытащили на улицу Бориша.
Этот чудак вообще оказался полностью одетым, словно вовсе спать не ложился. И жены его не видно – может беременную всё-таки решили не трогать, пощадили.
Четверть часа прошло, пока всех жителей согнали на центральную площадь у колокольной перекладины. Черные воины с копьями оцепили толпу, чтоб никто не вздумал сбежать. Люди стояли несчастные, сонные, полураздетые, ежились от утреннего холода – у Шмеля аж сердце сжималось от жалости к землякам.
Вражеский начальник что-то кричал, возмущался, обращаясь к собравшимся.
Но отсюда было не разобрать ни слова – слишком далеко, да и ветер относил слова в сторону. Видно было, что белорукий гневался и грозил людям. Иногда оборачивался куда-то в сторону имперского тракта, потом указывал на валуны, выставленные кругом на месте бывшей молельни.
Кто-то выскочил из толпы селян, угодливо – на полусогнутых ногах да ссутулившись – подобрался к раздраженному оратору. Начал что-то объяснять ему, мелко кланяясь, как шарибадский раб, и указывая на людей в толпе.
Шмель, и без того пристально вглядывавшийся, еще сильнее напряг зрение. Никак Чапчик? Мутный дядька, суетливый и хитрый, всегда не нравился."
"Не то предатель Чапчик посоветовал, не то вражеский командир сам велел – как бы там ни было, черные воины начали выхватывать из толпы детей, собирая их в отдельную группу. Поначалу народ не понял, что происходит, а потом всколыхнулся – подался вперёд в едином порыве, снова заголосили бабы.
