Кайкен

Бледная кожа, глаза навыкате, казавшиеся странно живыми на этом лице снулой рыбы… Она выглядела абсолютно спокойной.

— Я хотела кое о чем с вами поговорить.

— Вчера, когда мы беседовали, кое-что в ваших словах меня заинтересовало, — продолжала она, не обращая внимания на его нервозность.

— Что? Что такого я мог сказать?

— Вы упомянули своих детей.

Это его удивило. При чем здесь Синдзи и Хироки? Он вдруг почувствовал, что в больничном коридоре нестерпимо жарко.

— Они родились от вашего первого брака?

— Нет, а что? К чему эти вопросы?

— Они у вас приемные?

— Почему вас это интересует? Объяснитесь, черт побери!

В поведении врачихи в первый раз проскользнула неуверенность.

Она стояла, опустив голову, и изучала пол у себя под ногами.

— Вы сказали или слишком много, или слишком мало. — Пассан шагнул к ней, сжав кулаки, но женщина даже не шевельнулась. — Говорите, — сквозь зубы прошипел он.

— Слушайте. Карту вашей жены заполняла я. Анализы крови, ультразвук, рентген… Если я в чем-то и уверена, так это в том, что эта женщина никогда не рожала.

— Она не способна к деторождению. — Врачиха развела руками, показывая, что она тут ни при чем. — У нее врожденная деформация внутренних органов. Синдром Майера-Рокитанского-Кюстера-Хаузера…

Пассану показалось, что он стоит на самом краю пышущего кипящей лавой вулкана. Но несмотря ни на что, он сделал шаг вперед. Врач отступила.

Чтобы не упасть, ему пришлось опереться спиной о стену.

— Рейс «Японских авиалиний» улетел двадцать минут назад.

Наоко на борту, вместе с Синдзи и Хироки. Ничего не поделаешь. Мы их даже на таможне арестовать не можем, у нас нет соответствующих соглашений с Японией…

Пассан мчался по направлению к площади Республики. Голос Фифи раздавался в трубке откуда-то издалека, словно с другого конца света. Их разделяло огромное расстояние. Такое же огромное, как то, что до сих пор отделяло его от правды. Сердце колотилось, отстукивая по сто двадцать ударов в минуту. Он задыхался.

При этом машину он вел ровно и без толчков.

От него не осталось ничего — ни мужа, ни отца, ни мужчины. Но остался сыщик.

— Прокурора предупредил? — ледяным голосом спросил он.

— Ты же сказал, что сам с ним разберешься.

— Ну и ладно. Тогда никому ничего не говори.

— А постановление о международном розыске?

— Сам же говорил: это ничего не даст. Мусор перед моей дверью, мне и убирать.

Оливье миновал здание комиссариата на улице Лувра и нырнул в тоннель Центрального рынка.