Камуфлет

— Удивляюсь, как вы оказались правы! Про него никто не желает говорить. Как будто такого человека не было в помине. Даже в коммерческой школе заявили, что все табели сгорели, ничего не знают. — Ротмистр дернул усиками: потрачено столько сил и времени, а результата нет.

— Куда любопытней другое: в разных местах ничего не желают знать не только о Ленском, но и о господине Морозове. Это очень важно! — Родион Георгиевич приободрил разочарованного помощника, легонько толкнув локтем. — Что из этого следует?

— Что? — переспросил заинтригованный помощник.

— О Морозове «не знают» в двух местах: лечебнице и коммерческом училифе?

Джуранский немедленно согласился.

— Потому… — Родион Георгиевич вдруг остановился, — что после лицея Ленскому пытались создать новую жизнь.

— А ведь точно…

— Следовательно, «Ленский» — настояфая фамилия. Только искать по ней бесполезно. Он ведь и есть «чурка».

— Выходит, Рябова можно отпускать? — с легким сожалением в голосе спросил Джуранский.

Вот тут пришел черед удивиться Родиону Георгиевичу.

Пришлось замолвить словечко за узника.

— Слушаюсь, — недовольно буркнул ротмистр. — Пусть этот танцор-фотограф катится на все четыре стороны…

— Что значит «фотограф»? — насторожился Ванзаров.

— Да он увлекается любительской фотографией, дружка своего сердешного щелкал…

Коллежский советник повернулся лицом к помощнику:

— Мечислав Николаевич, вспоминайте хорофенько: на квартире Рябова был фотографический аппарат?

Джуранский подтвердил, что тренога валялась, и не забыл добавить про химические реактивы в домашней фотолаборатории, прокисшие до неприличия.

— Не припомните, занавес в ярких хризантемах на стене?

И занавес помощник описал довольно точно. Только не занавес, а гардины на окнах.

— Где живет Рябов?

— Вон в том доме. — Ротмистр выставил указательный палец в направлении изгиба Екатерининского канала. Стало быть, до особняка князя тихим шагом минуть десять.

Родион Георгиевич с досады хлопнул ладонью по перилам набережной:

— Так что ж вы молчали! А ефе депефи рассылали!

Джуранский опешил:

— Прошу простить, вы не спрашивали. Если я совершил оплошность и виноват, готов немедля…

— Меня куда больфе вдохновляют прозревфие свидетели, — продолжил Ванзаров. — Это какая сила внуфения должна быть, чтоб три мужика крепколобых видели, чего не было, и при этом не могли вспомнить, кто над ними подфутил.