В России раскачивают «язык», а в Западной Европе и ее нынешнем продолжении Латинской Америке — сам колокол. От каждого угла площади отходило по две улицы, всего восемь.
Подойдя к воротам арсенала, я крикнул:
— Позовите командира на переговоры!
— Я здесь! — послышался из-за ворот голос явно не молодого мужчины.
— У меня каперский патент князя Оранского. Мне ваши жизни не нужны. Если сдадитесь, будете военнопленными, вас никто не тронет, — начал я.
— Мы готовы сдаться, — после недолгого размышления согласился испанский командир.
— Сложите все оружие и боеприпасы по эту сторону ворот, а сами оттуда не выходите, пока мы не уплывем, — предложил я.
— А когда вы уплывете? — спросил командир гарнизона.
— Мы недолго здесь пробудем, — заверил я."
"Объяснив лейтенанту Бадвину Шульцу, что сделать с оружием испанцев и как организовать их охрану, я пошёл в дом алькальда. Ворота во двор были нараспашку. Недавно по двору прошел конь и оставил свежие «каштаны», вокруг которых уже вились мелкие серые мухи. Крыльцо в пять ступенек сверху защищал деревянный навес.
Дверь с надраенной бронзовой рукояткой, но без молотка, была не заперта. Внутри дома стоял прохладный полумрак. Из вестибюля влево и вправо шли анфилады в три комнаты, судя по скромной обстановке — столы, стулья и по одному шкафу на комнату — рабочие места местных чиновников. Из крайних комнат наверх вели деревянные лестницы. Мы с лордом Стонором поднялись по левой и попали в богато обставленный кабинет, окна которого были закрыты деревянными ставнями-жалюзи.
Стены и мебель здесь были оббиты тканями. Спинки стульев украшены позолотой. На овальном столе стоял золотой подсвечник на две свечи в виде женщины, поднявшей руки, а рядом — золотой колокольчик. На полках буфета выстроились два серебряных кувшина, дюжина кубков и две стопки по шесть тарелок в каждой. Но все-таки главным украшением комнаты были подвешенные к потолку и поэтому, как бы парящие, чучела местных птиц, яркие разноцветные перья которых не приглушал даже полумрак, стоявший в комнате.
Я взял колокольчик и позвонил. Он был тяжелее, а звон чище и громче, чем я предполагал. Видимо, из чистого золота.
В соседней комнате послышались шлепающие, неспешные шаги. Дверь, ведущая в ту комнату, осторожно приоткрылась, в щель просунулась курчавая голова негра. Выпученные глаза, которые, чудилось, состоят из одних белков, уставились на нас с лордом. На лице не было никаких эмоций, а в глазах — мыслей.
— Заходи, не бойся, — пригласил я на испанском языке.
