КГБ в смокинге. Книга 1

Знаешь, я только сейчас поняла, почему там, в горах, мне было очень неуютно рядом с этим кулинаром-чекистом: он мне не просто напоминал Габена. Когда я смотрела на него, выслушивала его бесконечные инструкции, следила за движениями его рук, порхавших над кастрюлями и сковородками, как кисти пианиста над „Стейнвеем“, то вспоминала только один эпизод. Помнишь, в „Громе небесном“ он сказал женщине, которая любила его всю жизнь: „Твой живот — это кладбище“? Это он про меня сказал. Я — сплошное кладбище.

Внутри меня разлагаются насильственно умерщвленные чувства. Мне кажется, этим уродцам удалось невозможное: они убили во мне желание жить…

— Но ведь еще несколько минут назад ты тряслась от страха, как запойная, и была готова на все, на любые унижения, лишь бы зацепиться за малейшую возможность…

— Я — только человек. Хуже того, я только женщина. Теперь-то ясно, что мне только ДАВАЛИ возможность быть умной или гордой, или независимой, или влюбленной, или очарованной, или наивно-романтичной.

Они ДАВАЛИ мне право спать с моим продажным шефом, писать статьи, спорить об импрессионизме или рассуждать о чести и достоинстве. А я, дура, думала, что родилась с этим! И вот теперь тот, кто ДАВАЛ, забрал это все обратно. И ничего от меня не осталось. Одна биология, анатомический атлас, муляж от горла до пупа, бесстыдно обнажающий жалкие потроха, стереотипные внутренние органы гражданки Мальцевой, в которые природа, которая, как известно, не консультируется пока с председателем КГБ СССР, заложила только рефлексы, иначе говоря, способность организма трястись, замирать, совершать выбросы адреналина, вырабатывать желчь. Их не интересует мой мозг, они с этим серым веществом не работают из принципа. Только инстинкты, только страх, только постоянный нажим, чтобы, не дай Бог, какая-нибудь клеточка на моем рентгеновском снимке не осталась затемненной…»

— Сдохнуть бы, — вздохнула я вслух и вздрогнула: ручка дверного замка начала медленно поворачиваться…

Ближнее Подмосковье.

Дача Ю. В. Андропова

Человек, вошедший в мой фешенебельный скит и заставший меня в предельно разобранных чувствах, был облачен на сей раз в вишневый замшевый пиджак и зеленую рубашку, замкнутую на вороте треугольным тоненьким узелком ядовито-желтого галстука. Это сочетание цветов было до того жутким, что если бы так был одет даже Юджин, мне понадобилось бы несколько минут, чтобы унять головную боль.