Хороший мальчик. Строптивая девочка (СИ)

Потому что мамы здесь нет, потому что она сейчас лежит где-то там, за одной из этих дверей, неясно в каком состоянии и с какими перспективами. Моя мама.

И поэтому у меня в голове только одно: «Зачем? Зачем это всё?!»

— Стас, — выдыхает отец, видимо, прося меня не начинать.

— Что Стас?! — вдруг совсем враждебно реагирую я. — Скажи мне, зачем надо было это всё?! — обвожу руками холл, по которому снуют туда-обратно какие-то люди и медицинский персонал. — Вам нас шестерых мало?

— Послушай, — он пытается взять меня за руку, но я отталкиваю его ладонь и вскакиваю с места.

Меня уже понесло.

— Неужели, ещё один ребёнок стоит всего этого риска?!

— Это всегда риск, так или иначе, — спокойно отвечает папа, поднимаясь на ноги.

— И что?! — восклицаю я излишне громко, из-за чего люди вокруг начинают на нас неодобрительно оглядываться. Да, срать я на них хотел. — Вам, блять, тогда с Кириллом не хватило? Или может не весь адреналин с Ромой вышел?

— Сын… — он пытается сделать шаг навстречу мне, но я со всей обидой за себя, за маму, за всех нас, пихаю его в грудь.

Отец выдержал, даже не пошатнулся, хотя я старался. И это бесит ещё сильнее.

— Или это попытка загладить старые грехи?! Доказать всему миру, что у вас всё хорошо? И что ты у нас опять идеальный семьянин?

Слова попадают в цель, мне удалось задеть его, о чём свидетельствуют сильнее обычного выделившиеся скулы и напряжённые желваки. И без того усталое лицо, становятся мрачным.

— Стас, успокойся, — железным тоном требует он.

Я в очередной раз замахиваюсь, собираясь толкнуть его, выпуская весь свой пыл, но отец успевает извернуться и поймать мою шею в захват локтём, после чего с силой прожимает меня к себе.

Пытаюсь вырваться, но он не пускает, всячески сдерживая меня, благо, что мы с ним одной комплекции, да и рост одинаковый.

— С мамой всё будет хорошо, — шипит он мне куда-то в висок. — Слышишь меня? Мама справится, она сильная!

Успокоился я не сразу.

Вроде бы уже и разошлись, сев обратно на свои места, а внутри до сих пор всё клокотало.

Что-то тёмное и вязкое, я и имени этому найти не мог, но там было всё: и страх, и злость, и непонимание… И даже любовь затесалась, горькая и острая. Не знал, что со всем этим делать. На отца старался не смотреть, лишь замечая краем глаза, как его пальцы нервно сжимаются и разжимаются на подлокотниках кресла.

Люди всё ещё с любопытством косились на нас, стыдливо отводя взгляды, каждый раз, когда я поднимал свои горящие глаза на них.