Хороший мальчик. Строптивая девочка (СИ)

— А я потом. Иди. А то, ты ж мне всю плешь в итоге проешь, — пытается отшутиться он. Но юмора в его голосе ровным счётом ноль, да и особой уверенности в принятом решении я у него тоже не вижу. Но папа готов пойти на эту… жертву ради меня. И мне опять становится тошно от волнения.

— Ну? — нетерпеливо уточняет врач. И я делаю шаг к нему на встречу.

— Передай, что мы её любим, — не своим голосом просит отец мне в спину. А я не знаю, что вообще можно на это ответить. Делаю ещё пару шагов к двери и стопорюсь.

Где-то там лежит моя мама. Родная. Единственная. Живая… И я понимаю почему не могу никак расслабиться, потому что я всё ещё не увидел её, не коснулся её руки, не заглянул в её глаза, которые видят и знают всё. Но ещё я понимаю совершенно другую вещь. Что где-то там, в глубине коридора ждут совсем не меня. Нет, мне тоже обрадуются, вымученно улыбнутся и даже попытаются погладить по голове, если силы позволят. Но там ждут совсем не меня. А отца. И не потому что меня любят меньше.

Врач хмурится, ожидая, когда же я решусь. Разворачиваюсь обратно и киваю отцу, повторяя его же слова:

— Иди. И передай ей, что мы её очень любим.

Утром приехали Рома с бабушкой и дружно отправили нас с отцом домой. Мы порывались остаться, но перед бабушкой в сочетании с Романом оказались просто бессильными.

Несмотря на то, что папина машина ждала нас на стоянке, заказали такси, садиться за руль никто не рискнул. Отец был загадочным и задумчивым — визит к маме всколыхнул в нём неясные мне эмоции, которые он пояснил кратким: «Воспоминания». Я старался не трогать его, беспрерывно поглядывая на часы, в Москве всё ещё было до неприличия рано, чтобы звонить Вере. А меня прям жгло. За эту ночь я пережил столько, что мне просто было необходимо поделиться с кем-то.

В итоге я не смог придумать ничего умнее, чем написать пробное: «А у меня брат родился».

Ответ пришёл почти моментально.

«Брат? А ты мне ничего сказать не хочешь?»

Стало неудобно. Ну да, я же не говорил ей ничего об этом.

«Чернов, если ты ещё раз выставишь мне претензию о моём молчание, обещаю, что до конца дней с Бонифацием будешь гулять исключительно сам!»

Улыбка вырвалась сама по себе.