Тот же, что слева, скалится, демонстрируя желтые, полусгнившие зубы, и меня начинает колотить. От ужаса. От отвращения. От тошноты.
— Давай, давай.
— Не сниму, — бурчу я и сжимаю себя крепче, вижу, как им нравится смотреть на мой страх.
Эти уроды им буквально питаются.
— Не снимешь сама. Мы поможем.
— Мы любим помогать юным заблудшим душам, — ржет один, остальные подхватывают. А мне бы рвануть между ними, но успею ли?
— Действительно, даже странно, что они так истошно кричат.
— Но не долго, — подхватывает тот, что посередине, и делает ко мне рывок.
Глава 23.
Страх сделал меня тяжелой. Я не могла двигаться, словно разучилась бегать. Моя единственная попытка была с треском провалена.
И вот я уже лежу на мокром, зассанном асфальте, пока мою одежду с оглушительным треском рвут трое подонков. И понимаю. Осознаю. То нежное соитие, принесшее мне каплю боли, грешно называть изнасилованием.
Это было прекрасно, это было чувственно. Герман сделал все, чтобы я испытала весь спектр удовольствия.
А то, что должно вот-вот произойти.
Грязное. Отвратительное. Мерзкое. Вот оно — настоящее изнасилование.
И сколько бы я не кричала, сколько бы не дергала ногами и не извивалась змеей. Ничего меня не спасет.
Ничего.
Никто.
Никому нет дела до очередного насилия в подворотне.
Как было глупо рассчитывать, что это не случится именно со мной. Ведь неприятности буквально преследуют меня. С самого детства. И сейчас апогей, после которого действительно можно окунуться в Неву и не пытаться вынырнуть.
Ничего меня уже не спасет, потому что этот урод уже обнажил свой мерзкий отросток и готов…
Выстрел.
Эхом отразившийся от стен, проникший мне в сердце.
Он прозвучал очень вовремя. Он помог мне избежать самого страшного.
Парень передо мной закатывает глаза и валится в сторону.
Остальные уроды отпускают мои руки, на которых оставили уже яркие следы. Совсем скоро они превратятся в синяки.
Я задыхаюсь от облегчения и счастья, когда вижу высвеченного одним слабым фонарем Германа с пистолетом в руке.
Напряженного, прекрасного в своем возмездии.
Шестерки лысого разбегаются в стороны. Они уверены, что пристрелят и их, но Герман даже не смотрит туда.
Только на меня. Огромными, испуганными глазами. На голую, грязную, практически оскверненную.
И мне становится перед ним ужасно стыдно. Вся радость мгновенно замещается чувством вины. Ведь это я виновата.
А теперь Герман убийца.
Он, что удивительно, подходит не ко мне, а насильнику, щупает пульс и смотрит на меня.
