Без злости или раздражения. Обеспокоенно и немного безумно."
"— Ты убил его? — спрашиваю тихо, чтобы прервать контакт глаза, хоть на мгновение перестать мысленно грызть локти от собственной глупости.
— Нет, конечно, — достает он телефон. – Ранил, чтобы он выключился.
Он вызвал скорую, потом позвонил в полицию и сказал, что стрелялись какие-то бомжи.
И только после этого снова обратил внимание на меня. Все еще голую и испуганную. Он снял джемпер, набросил мне на грудь и поднял на руки.
И тяжелее всего было сносить его молчание.
Тяжелее всего было ощущать желание заплакать у него на груди и извиняться.
— Герман.
— Просто молчи. Ничего сейчас не говори, — цедит он сквозь зубы.
Дома буквально скидывает меня в прихожей. Поворачивается к стене и разбивает об нее кулак.
Мой Герман. Злой. Жуткий. Невероятно опасный.
— Герман, прости, — тяну я руку, касаюсь его спины и веду линию вниз, невольно отмечая, как его начинает колбасить. Трясти. Колотить.
Он резко разворачивается, хватает мою руку, угрожающе смотрит в глаза и чуть отталкивает.
— Живо в душ!
И я даже не осмеливаюсь что-то сказать в ответ. Просто киваю, сдергиваю так и не снятые кроссовки и убегаю.
Включаю самую горячую воду, долго и обильно тру мочалкой свое тело, почти не думая. Мне и не хочется. Главное, все хорошо, главное, Герман успел, главное, ничего не случилось.
Главное, он не выгнал меня, как прокаженную, а всего лишь отправил мыться.
Намыливаюсь второй раз, делаю воду чуть прохладнее и замираю, когда скрип двери оповещает меня о появлении Германа.
Он без слов и взглядов скидывает одежду, заходит под воду. Бегло осматривает мое тело и только потом забирает мочалку и начинает мылить себя.
Все еще злой. Все еще раздраженный. И мне хочется дать понять, насколько я ему благодарна. Насколько чувствую себя виноватой.
Смело касаюсь его твердой, татуированный груди, заглядываю в глаза и хочу опуститься на колени.
Но он останавливает меня. Качает головой, вызывая острое чувство обиды и разочарования в самой себе.
Теперь я ему не нужна. Теперь он ко мне не притронется.
Из душа он вышел первый, я, проплакав пару минут, следом.
В гостиной никого не было. Из окна лился прозрачный свел луны, а из спальни ночника. Он уже лежит в кровати, а мне, очевидно, лучше занять диван.
Что и делаю, садясь на самый краешек. И тут же подрываюсь, когда слышу:
— Хренью не занимайся и иди сюда.
И снова и мысли не возникает ослушаться.
