Меня проводят через все тюремные пенаты в кабинет, который предназначается как раз для встреч.
Тут железный стол. Два стула и, разумеется, камера. Руки скованны наручниками. Все по тюремному фен-шую.
Я кидаю быстрый взгляд на дверь, и голову начинает заполнять густая, как патока, фантазия, что сейчас на коленях, извиняясь, приползет ко мне Соня.
Достанет из моих штанов член и на зависть ублюдкам стражникам начнет мне сосать. Глубоко так, смачно, смотря на меня своими голубыми глазками, влажно причмокивая, так, что слюна потечет по ее подбородку и моим яйцам.
После развернётся задом и на стол ляжет, раздвинув ноги в стороны.
Но фантазии не суждено сбыться. Стояк мигом пропадает, когда вижу своего бесплатного адвоката и, что странно, адвоката отца.
Вот тебе на.
— В чем дело? Старик вспомнил о порочном сынке? — поднимаю брови, пока один из них приветственно кивает и раскладывает бумаги.
— Добрый день, Герман. Как вы? — спрашивает этот мамин пиджачок Альберт Генрихович.
Усмехаюсь от его глупого вопроса.
— Я в тюрьме.
— М-да, — попытка улыбнуться сметена моим прищуром. – Ну ясно. Но у меня для вас хорошая новость!
— Валяй, — хорошо будет, если я здесь не сдохну, или если не сойду с ума.
— Ваше дело пересмотрено, — бьет он словами, как хлыстом. — Убийство признано самообороной. И срок становится условным.
Условка, серьезно? Что, бля?! Спустя год?
— А что… — в голове начинает шуметь. Неужели Соня? — А что произошло?
Не верю в происходящее, но кажется, мне наконец улыбнулась удача.
— Ну… — адвокат смотрит на камеру и наклоняется ко мне, говоря тише. — Дело в том, что на суд было оказано давление.
Интересно.
— Кем? — тут же загораюсь надеждой и уже призрачным чувством вины перед Соней.
Может не все ещё для нас потеряно?
— Медведевым Игнатом. Знаете такого? Он…
— Знаю, — падаю в бездну отчаянья. Мне бы радоваться, что выйду. Что Медведь не забыл про меня. Но страшно за Соню, потому что собираюсь ее найти. И спросить, а где она, тварь такая продажная, пропадала.
Глава 27.
— А что вы здесь делаете? – спрашиваю адвоката отца Гринько Валерия Максимовича.
Одет, как обычно, с иголочки, осанка прямая, он стоит, нервно переступая с ноги на ногу, смотрит вроде на меня. А вроде и мимо.
Чувствую сразу, что что-то здесь не так. Не просто так он заявился. И оказался прав.
— Ваш отец умер.
Умер.
Вот так. Просто и без каких-либо чувств. Констатация факта. Три слова, что могут ломать судьбы людней.
Умер, значит.
