Князь поневоле. Большая война

Уморить голодом ваши города.

— Попробуйте, — внезапно вступил в разговор японский командующий. Его русский был безупречен, лишь лёгкий акцент выдавал иностранца. — Каждый ваш корабль, вышедший из Саутгемптона, мы будем топить. Каждую вашу колонию — брать штурмом. Мы разбили вас у Манилы.

— Это было только начало.

— Нет. — Великий князь поднял руку, прерывая начинающийся спор. — Это не начало. Это время, когда Британия больше не правит морями безраздельно. — Он медленно поднялся, опираясь на стол. — Вот наши последние условия.

Восточная Пруссия — наша. Бавария и Пруссия — независимы. Немецкие репарации — обязательны. Франция освобождается. Японские требования по колониям остаются в силе.

— Иначе? — Адмирал склонил голову набок.

— Иначе через месяц наши войска будут в Париже. Через два — в Риме. А через год Лондон превратится в руины.

Тишина. Где-то за окном пролетела птица, тень её крыльев мелькнула на стене. Итальянцы зашептались. Немцы сжали кулаки.

Англичанин медленно выпрямился.

— У меня нет полномочий соглашаться на такое.

— Тогда получите их, — великий князь сел обратно. — У вас есть сорок восемь часов.

Сорок восемь часов ожидания растянулись, как сорок восемь дней. Женева замерла в тягостном предчувствии, словно весь город понимал — за этими часами скрывается либо конец войны, либо её новое, ещё более кровавое начало. Воздух был наполнен электрическим напряжением, будто перед грозой. Даже швейцарские обыватели, привыкшие к нейтралитету и размеренной жизни, теперь ходили по улицам быстро, почти бегом, бросая тревожные взгляды на патрули чужих армий.

В русском штабе царила мрачная сосредоточенность. Казаки, расставленные по периметру отеля «Бо-Риваж», стояли неподвижно, как изваяния, лишь их глаза, привыкшие высматривать опасность в степи, беспрестанно сканировали толпу. Внутри, в большом зале с картами на стенах, офицеры вполголоса обсуждали возможные сценарии. Кто-то предлагал сразу после отказа англичан начать наступление на Париж, кто-то — ударить по их колониям в Африке.

Великий князь молчал, сидя у окна и глядя на озеро, где вдали виднелись белые паруса швейцарских яхт — последний отголосок мирной жизни.

Японцы вели себя иначе. Их делегация, собравшаяся в особняке у озера, соблюдала почти монашескую дисциплину. Ни громких разговоров, ни споров — только тихие обсуждения и бесшумные перемещения по комнатам. Командующий Ямагата медитировал в саду, его неподвижная фигура напоминала каменную статую.