Князь поневоле. Большая война

Но почему-то эта победа оставляла во рту вкус пепла.

Поезд прибыл в Казань глубокой ночью. Город встретил меня слепящим электрическим светом фонарей — после месяцев керосиновых ламп фронта это казалось неестественным, почти враждебным, негативно действующим на глаза после полутьмы. Я вышел на перрон, держась за ноющее плечо, и сразу почувствовал на себе любопытные взгляды. Здесь, в тылу, мои боевые награды выглядели чуждо, как артефакты из другого мира.

Госпиталь Святой Анастасии занимал бывший Богородицкий монастырь — массивное кирпичное сооружение с узкими, как бойницы, окнами.

Когда ворота захлопнулись за моей спиной, у меня возникло странное ощущение, будто я попал в каменный мешок.

— Ваше сиятельство, вас ждут в отделении для раненых офицеров, — проворковала сестра милосердия, принимая мои документы.

Её белоснежный передник и накрахмаленный чепец выглядели настолько чистыми, что казались издевательством после фронтовых перевязочных пунктов.

Коридор тянулся бесконечно, пахнущий карболкой и чем-то затхлым.

Через открытые двери палат я видел койки, тесно стоящие, как вагоны в эшелоне. Но самое страшное были глаза — десятки пар глаз, следящих за мной. Одни полные надежды, другие — пустые, третьи — с немым укором.

Меня определили в небольшую палату на втором этаже. Там уже лежали двое — артиллерийский капитан с перебинтованной головой и юный прапорщик, беспрестанно теребящий культю на месте левой руки.

— А вот и новенький, — хрипло произнёс капитан. — Князь Ермаков, если не ошибаюсь? Читал о ваших «Турах» в газетах.

Говорят, что вы на западе германцев с австрийцами громите. Дескать, бегут они, едва лишь успев заметить ваши танки.

— Не всегда, капитан. Немцы вовсе стараются дать бой, хоть и не так успешно. Фронт стоит и быстро двигаться не собирается. Артиллерией окопы в грязь мешают, а там, где её не достаёт в нужном количестве, то и продвижения как такового нет.

Медсестра помогла снять мундир. Рана под повязкой воспалилась за время пути — края зияющего разреза покраснели, из них сочился гной.

— Завтра доктор Смирнов сделает перевязку, — сказала она, торопливо накладывая свежую марлю. — А сейчас вам нужен покой.

Но покоя не было. Ночь напролёт я ворочался на жесткой койке, прислушиваясь к стонам, доносящимся из соседних палат. Где-то кто-то кричал по-немецки — должно быть, пленный. Потом раздался протяжный вой, резко оборвавшийся после шлепка и окрика санитара.

Утром я проснулся от странного ощущения.