Князь поневоле. Большая война

Их лица, чёрные от пороховой гари, расплылись в ухмылках — они нашли настоящий клад.

Я прошёл к ратуше, где Жданов уже развернул полевой штаб. На столе лежали карты, донесения, список трофеев.

— Четыре орудия, — отчитался он, тыча пальцем в бумаги. — Два исправных, два отправим на запчасти. Патронов — на несколько боекомплектов для четырёх рот. Муки на месяц хватить должно. Но главное… — Он достал из-под стопки железную коробку. — Шифровальные книги. Полковые печати. Приказы по дивизии. В городе базировался штаб.

— Отправить в штаб фронта. Пусть разбираются.

Я посмотрел во двор. Там, под охраной чехов, сидели человек пятьдесят австрийцев и венгров — те, кто не успел сбежать, спал в начале боя или был слишком ранен, чтобы можно было сбежать. Некоторые были в крови, другие — в грязи, все — с пустыми, потухшими глазами.

— Отправим их в тыл отдельным этапом. Тех, кто в высшем звании, можно допросить. Только не убивать, а именно допросить.

К полудню прискакал первый гонец из штаба корпуса. Молодой корнет, весь в пыли, едва удерживался в седле от усталости.

— Его превосходительство генерал Сретенский требует доклада! — выпалил он, спрыгивая с лошади. — Что здесь происходит? Штаб в панике! Говорят, австрийцы бегут по всему фронту, кричат о восстании!

Я передал парню одно из знамён венгерских полков, которые стояли в этом городе. Знамя было попорчено осколками, нитки растрёпались, но всё равно оно несло в себе честь погибшего здесь полка.

— Передайте Сретенскому, что вскоре его дивизия может понадобиться.

К вечеру пришли новости с фронта.

Первая — австрийцы оставили позиции в тридцати верстах к западу. Целая дивизия отступила без боя, бросив окопы, орудия, даже полевую кухню с ещё тёплым ужином. Говорили, их командир получил донесение о «тысячах мятежников» и приказал отходить, чтобы не попасть в окружение.

Вторая новость была важнее. Из лагеря военнопленных под Львовом бежали три сотни чехов и словаков.

Третью новость принёс сам Сретенский. Он прибыл к вечеру, без свиты, на измождённом коне. Его мундир был в пыли, но глаза горели.

— Ты понимаешь, что вообще наделал? — спросил он, слезая с седла и отпуская уставшее животное. — Весь фронт только и говорит о твоих легионерах. В ставке уже собрали совет! — Сретенский вдруг рассмеялся.