Князь поневоле. Большая война

Он был одет в простой военный мундир без регалий, но осанка, взгляд — все кричало о его статусе. За ним, чуть поодаль, выстроились генералы и министры — настоящий совет, готовый решить нашу судьбу.

Император сделал шаг вперед. Тишина. Абсолютная, гробовая тишина, в которой даже птицы будто перестали петь. Мы оба молчали.

Тонкие бумажные стены пропускали мягкий солнечный свет, окрашивая комнату в бледно-золотистые тона. Я аккуратно сидел на жёстком татами, стараясь не шевелиться, ведь любой мой жест, каждый вздох теперь имел значение.

В соседней комнате слышался быстрый шепот слуг, осторожные шаги по деревянному поскрипывающему полу.

— Ваша светлость, — тихо произнёс за моей спиной Устов, — через десять минут нас пригласят на приём. Будьте готовы.

Я кивнул дворянину, не отрывая взгляда от сада за окном. Там, среди искусственно насыпанных холмов и карликовых сосен, медленно двигался седой старый садовник. Сгорбленный, он будто нёс на своих плечах тяжесть прожитых лет, он тщательно подстригал и без того идеально обработанный куст.

Это точно было не пустой труд — он показывал, что японцы показывали, что каждое дело доводят до конца, стараясь довести до совершенства даже то, что уже и без того было безупречно.

Дверь беззвучно скользнула в сторону и там появился молодой мужчина:

— Пожалуйте. — Он поклонился и шагнул назад.

Мы пошли по длинным коридорам, наши сапоги глухо стучали по полированному дереву. Ламердорф, бывший нашим номинальным главой, нервно поправлял воротник — мелкие капли пота блестели на его бледной шее.

— Помните, — шепнул он нам, — сегодня не будет никаких окончательных решений. Проводим лишь разведку боем.

Чайный павильон оказался крошечным деревянным строением, стоящим на сваях над озером. Войдя внутрь, я сразу понял ловушку — низкие сиденья, рассчитанные на японцев, заставляли европейцев нелепо горбиться, теряя достоинство.

Императорского двора не было — только пятеро японцев в строгих кимоно. В центре — седой генерал с лицом, как будто вырезанным из желтоватого камня.

Я узнал его сразу: Ямагата Аритомо, «Отец японской армии», человек, разгромивший китайские войска на Шандунском полуострове в одна тысяча девятьсот седьмом, разменяв жизни своих трёх рот на тридцать тысяч взятых в котёл китайцев. Пусть внешним видом и статностью он сильно уступал русским генералам, но вот серьёзности в одних только глазах хватило бы на несколько рот офицеров.

— Садитесь, пожалуйста, — сказал он по-французски, указывая на подушки.