Вид у него живописный — поддевка с оборками, приказчичий картуз с суконным козырьком, подбородок чисто выбрит, рыжие охотнорядские усы лихо закручены кверху и придают лицу пришельца какой-то задорный вид. И глаза со смешинкой.
— Долго спите, батенька!
Сухорученко, хитро сощурившись, критически осматривает нового гостя. Мирону даже показалось, что он сделал движение, словно хотел поправить картуз. И Мирон понял — приказчик свой, просто конспирирует И, надо заметить, удачно.
Придраться не к чему, вот только голос и еще картавость.
Сухорученко меж тем заторопился. Предлагает перенести разговор о типографии на другое время.
— Продолжайте, продолжайте, я не буду мешать.
— Мы о типографии на Лесной. Вот Мирон хочет ее прикончить…
— Не прикончить, а временно свернуть и схоронить.
Приказчик живо интересуется состоянием дел в «кавказском магазине».
И Соколов понимает — собеседник прекрасно осведомлен обо всем. И его заботит не то, что типография будет закрыта, а то, как сохранить все это хозяйство на всякий случай.
— Есть арендованный торговый склад…
— А квартира? Ведь ей цены нет.
И о квартире знает. Теперь уже Мирон адресует свои доводы к этому человеку с рыжими усами.
— Надо поселить в квартире кого-либо из своих, открыть мастерскую, что ли.
Все дешевле, чем магазин.
— Что ж, это почти хорошо. Но надо помнить, только пока!
Гость встает, снимает картуз, протягивает руку.
— Я пошел, вы не опаздывайте!"
"Надевает картуз и уходит. А Мирон стоит с раскрытым ртом. Сухорученко хохочет. Он понимает, что Соколов заметил огромную пролысину гостя, когда тот снимал картуз. А она так не подходит к молодому лицу и залихватским рыжим усам.
Но Соколов уже вновь собран, деловит.
— Как же все-таки решим?
— А чего решать, когда все уже решено.
И нужно работать.
Потом еще будут аресты. «Бутырки». Сибирский этап.
Будет и Октябрь.
Потом Мирон напишет чудесную книгу воспоминаний.
Но это потом. А пока первая русская революция 1905—1907 годов продолжается."
