Командир штрафной роты

— А немец, как углядел эту технику, и весь огонь на них. Две машины на середине реки утопили, а третья, издырявленная, назад повернула. И ее добили. Уже на отмели. Только брызги полетели. Двое или трое успели выскочить. Но все равно форсировали мы Днепр.

Мы снова расходимся — каждый к своему взводу. День проходит, в общем, спокойно. Небольшой заслон впереди сбивают танкисты и самоходчики. Рев моторов, звонкие хлопки пушек, пулеметные очереди. Мы идем уже мимо разбитых противотанковых орудий, трупов в мышиного цвета мундирах.

Но ни один бой не обходится без потерь. Снова видим догорающую, с сорванной башней, «тридцатьчетверку». Еще одну с выбитыми передними колесами и порванной гусеницей отволокли в сторону. Танкисты роют могилу. Братскую, видимо, на весь экипаж.

Чертовы эти Карпаты! Места красивые. Будь я тогда пообразованнее, сказал бы, что сказочные. Какие небесные или земные силы вознесли на сотни метров вверх ярко-зеленые, чуть тронутые желтизной, огромные холмы! Идут от горизонта до горизонта горы, теснины, большие и мелкие речки, среди которых разбросаны хутора.

Богатые по нашим понятиям.

Взводом прочесываем рощицу на склоне холма и хутор. Отсюда утром обстреляли колонну. Дом просторный, крытый потемневшим от времени тесом. Большой двор, молотилка, хозяйственный инвентарь.

— Кулачье хреново! — ругается Леонтий.

Хозяин в грубой свитке, широких штанах и диковинных башмаках-чоботах. Семья, человек восемь, смотрит на нас выжидающе и заискивающе. Хозяину лет сорок, темные мозолистые руки.

Жена, дед с бабкой, дети лет от семи до тринадцати. Молодежи нет. Конюшня пустая. В большом хлеву корова с теленком и бычок Несколько овец, куры. Но видно по всему, что лошадей и крупный скот хозяин спрятал. И молодежь попряталась.

— Где сыновья? — спрашиваю я.

Хозяйка приносит кувшин молока литров на десять и вино в стеклянной оплетенной бутыли. Беда лезет было понюхать вино. Я делаю знак, чтобы не трогал. Хозяин объясняет, что сыновья все здесь (двое мальчишек), а дочка у тетки в соседнем хуторе.

Лошадей немцы угнали. Все это переводит мне Грищук.

— Хозяин просит его не обижать. Он красных армейцев и вчера и позавчера кормил. Добрый дядя! — нехорошо ухмыляется Грищук

— Не отравленное? — спрашиваю я, показывая на посудины.

— Ни! Он же знает, что мы его усадьбу сожжем и никого не пощадим, если что худое замыслит.

— Не болтай лишнего, — обрываю я Грищука. — Мы с детьми не воюем.

— Так, так, — кивает хозяин и делает попытку улыбнуться мне.