Командир штрафной роты

— Кто с ружьем приходит, тот и хозяйничает.

Кладбищенский сторож-«западник» совсем не был похож на наших сторожей, бородатых, неряшливо одетых. Хотя и в возрасте, лет семидесяти, с аккуратно подбритыми висячими усами, чисто одетый, он больше напоминал среднего достатка хозяина. Упоминание о том, что склепы ломали и наши бойцы, мне не понравилось, но я спорить не стал. Поговорили еще о том о сем. Прощаясь, сторож посоветовал:

— Вы, пан офицер, молодой, поберегите себя. Не надо одному в такие места ходить.

Была у меня и короткая любовная история.

Познакомился с телефонисткой-сержантом из узла связи. Погуляли, пригласил к себе. На последние деньги купил вина, чего-то сладкого, побыли ночь-другую. А потом у меня ее легко отбил капитан-связист. Чего-то он ей наобещал. Она, не смущаясь, сразу перекинулась на более выгодного ухажера. Но капитан ее обманул, вскоре выписался из госпиталя и уехал. Так я впервые столкнулся с женской неверностью. Переживал, материл в душе девку. А потом понял, что она чего-то надежного искала, может, с капитаном уехать и жить собиралась.

А я кто? Младший лейтенант, взводный, у которого на фронте своей землянки и то нет.

За четыре с лишним месяца госпиталей у меня было много времени подумать и порассуждать. Пусть кто-то усмехнется, примет за красивые слова, но я твердо осознал, что такое фронтовое братство. Вспоминал своих друзей, и погибших, и выживших. Как ни жестока война, а выжил я благодаря помощи, умным советам опытных товарищей. Леонтий Беда сколько раз меня от пуль подальше отпихивал.

Ротный Илюшин и солдат, и офицеров, как мог, берег, не боялся с начальством цапаться. Может, поэтому на батальон его не ставили.

И здесь, в госпитале, как мы провожали тех, кто выписывался! Плакали, когда расставались, клялись, что обязательно встретимся, обменивались адресами. Сватали друг друга за своих сестер, племянниц. Переживали расставание искренне. К сожалению, адреса терялись, а будущая послевоенная жизнь окажется для большинства фронтовиков, как и для всех советских людей, тяжелой.

Не до поездок к однополчанам. Но это все в будущем. А 12 февраля 1945 года меня вызвали на медицинскую комиссию, долго мяли, щупали руку. Рана, хоть и зажила, но подвижность полностью не восстановилась. Жаловаться не стал, сказал, что все нормально. Четыре с лишним месяца госпиталей надоели до чертиков, и я попросился на выписку. С одной стороны, перспектива снова оказаться на передовой не слишком радовала.