– Настолько все серьезно, Иваныч?
– Думаю, что да, Андрюха.
– А что мы должны найти?
Комбат решительно передернул плечами, затем наморщил лоб и криво улыбнулся.
– Если бы я знал, Андрюха, так можно было бы и не ехать. А так мне известно столько же, сколько и тебе. Борщев вывалился из окна, а он тот, кто мог бы многое рассказать.
– Да, незадача, Комбат. Наверное, он как увидел тебя, так наделал в штаны и чтобы не попасть врагу в руки, решил выскочить в окно.
– Кто ж его знает, Андрюха, чего он решил и какого черта сиганул в окно?
– А может, подумал, что он на первом этаже, а внизу клумба с настурциями, да ромашки? Как ты думаешь, Комбат, что у них там на этом полигоне?
– Приедем, посмотрим… Кстати, захвати-ка и мой любимый бинокль.
– Где он у тебя?
– В стенном шкафу, где мундир парадный висит и сапоги стоят.
Андрюша подошел к шкафу, открыл дверцу и щелкнул языком от восторга. Там действительно висел мундир, грудь которого, как крупная рыбья чешуя, украшали медали и несколько орденов. И кто, как не Подберезский, знал, что все эти награды Борис Иванович Рублев, командир десантно-штурмового батальона, получил не за просто так, а за настоящие дела, и что эти награды – лишь малая часть того, что по праву должно звенеть на груди майора воздушно-десантных войск.
– Да, Комбат, мундир у тебя что надо!
– Я же тебя не мундир прошу брать, – ехидно заметил Рублев, – а бинокль. Он на гвозде висит."
"Подберезский взял бинокль в футляре, открыл его и вытащил черный, оцарапанный и кое-где посеченный осколками бинокль – сразу видно, не игрушка, а вещь.
– Да-да, тот самый, Андрюха, не смотри.
Боевой бинокль. Сколько раз мне предлагали заменить его на новый, на американский, корейский, английский, а у меня душа к этому прикипела. Хоть в нем и стекла поцарапаны, но он, знаешь, как хорошо пристреленный автомат, руку греет и уверенность в душу вселяет.
– Понимаю тебя, Комбат, ох как понимаю! – сказал Подберезский, вешая бинокль себе на шею, – Ты жрать хоть будешь? – спросил Рублев.
– Ладно, давай съем твои бутерброды и выпью твоего страшного чая.
– Можешь развести, слабак, кипятка полный чайник. А я пока кое-что соберу, – и Борис Рублев снял с антресолей пятнистый рюкзак, в котором что-то звякнуло, наполнил флягу в брезентовом чехле водой из-под крана, а затем подумал и вылил воду, вновь наполнил флягу, на этот раз чаем.
– Так будет лучше.
– Может и лучше, – улыбнулся Подберезский, – тебе, Иваныч, как всегда виднее.
Спорить не стану.
