– В вашей важной конторе?
– Как ты и говорил, бумаги просматриваем, анализируем, прикидываем… Из стопочки в стопочку перекладываем.
– Ничем конкретным не занимаетесь?
– Конкретное ты, Борис Иванович, понимаешь только как пойти пострелять, окружить, захватить, заломить руки, посадить за решетку, осудить?
– И это тоже… Без этого же ведь нельзя?
Спецслужбы для этого же и созданы.
– Не совсем для этого.
– А для чего же тогда? – наивно приподняв брови, спросил бывший комбат.
– Знаешь, Борис Иванович, иногда все решают слова, бумажки, а не пули, снаряды и ракеты.
Иногда бумажка стоит больше, чем десантная дивизия со всей своей техникой.
– Вполне может и такое быть… – буркнул Борис Рублев, явно задетый такой бесцеремонностью и самоуверенностью полковника.
Семисотграммовая бутылка водки была допита под нехитрые разговоры за жизнь, под длинные паузы, под аппетитное чавканье двух изголодавшихся мужчин. В общем, бутылка водки, выпитая во время разговора, ни полковника Бахрушина, ни майора Рублева не опьянила.
У Комбата лишь кровь прилила к лицу, а полковник Бахрушин, может быть, стал моргать чуть чаще, чем всегда.
– Ну что, возьмемся за вторую? – спросил словно бы сам у себя Борис Рублев, убирая со стола пустую бутылку.
– Перейдем барьер? – задал вопрос полковник Бахрушин.
– Барьер мы не перейдем, а вот одной, по-моему, маловато.
– Ну, давай! – махнул рукой Леонид Васильевич и рассмеялся. – Гулять, так гулять, пить, так пить! Что уж терзать себя угрызениями совести?
– А что, никто вас не ждет? – поинтересовался Рублев.
– Привыкли уже. Я часто возвращаюсь домой поздно, а иногда не появляюсь дома по несколько дней, – сказал полковник и подмигнул Рублеву.
Тот поднялся, сходил на кухню и вернулся с бутылкой водки.
– Вот это хорошая. Мягкая, живая вода.
– Живая-то она живая, только на следующий день тошно.
– А мне тошно после выпитого не бывает, – признался Комбат. – Завтра встану, надену кроссовки и побегу. Пропотею как следует, провентилирую легкие, подергаюсь, и как будто бы и не пил.
Хотя, честно говоря, в последнее время на следующий день тяжеловато случается. А раньше, когда было лет тридцать, мог пить до утра и на следующий день – как огурец! Словно бы и не пил, словно бы спал, как младенец.
– Да-а. А мне уже тяжело граммы даются."
"Старость, знаешь ли, Борис Иванович.
– Какая там старость, полковник! Вам же всего, наверное, лет пятьдесят?
– Э, нет, братец. Пятьдесят второй.
– Два года не считается.
