Конец сказки

– Иванушка!!! – дернулась вслед Синеглазка.

Ковер повело набок, очередной коршун вцепился когтями в Василису – и та заверещала зайцем. Вместе с Синеглазкой, вместе с ковром они пошли книзу – и рухнули в черную грязь.

Иван уж бежал к ним. И… и еще кое-кто. С трудом поднявшись, держась за окровавленный бок, Василиса вдруг застыла.

Взгляд юная баба-яга почуяла. Злой взгляд, ненавидящий.

То не Кащеевы нелюди – этим до нее дела нет. И не дивии железные, не умертвия несчетные – эти вовсе чувств не имеют, одни лишь приказы хозяйские выполняют.

– Богатырка, дай-ка зеркальце твое, – быстро попросила Василиса.

– Зачем это?! – заморгала оторопело Синеглазка.

– Ну на… – растерянно сунула зеркало поляница.

Удивилась просьбе, понятно. Вот только посреди боя собой любоваться, других занятий не сыскать. Но расспрашивать было уж некогда – упав с ковра, они угодили в самое пекло. Синеглазка едва-едва успела махнуть саблей, отбить палицу какого-то мертвяка, да тут же по шее его полоснуть.

А тот уж снова наседал, словно и не ведая, что голова набок свесилась.

Ивану проще оказалось. Под Самосеком Кащеевы упыри сразу падали замертво. Без крестика, без ладанки. Кладенец эти черные чары сразу рассеивал, заставлял отлетать несчастные души.

Что же до Василисы Премудрой, то ее нежить не трогала. Смотрели так равнодушно, будто стала княгиня невидимой.

И она на них тоже почти не смотрела. Шла, как мимо пеньков лесных, искала что-то нетерпеливо. Сама не заметила, как оторвалась от Ивана и Синеглазки… и встретилась взглядом с колченогой старушонкой.

Яга Ягишна хромала по бранному полю, охала жалостливо… но огонь в ее очах пылал такой злющий, такой лютый, что все шарахались. Держала она в руке длинный прут, помахивала налево и направо, да приговаривала:

– Замри!.. Замри!.. Замри!..

И всяк, кого тот прут задевал, мгновенно каменел. Тиборцы, владимирцы, киевляне, ушкуйники новгородские – все холодными статуями валились.

Баба-яга спешила убраться отсюда подальше. В отличие от меньшой сестрицы, она осталась жива, уцелела в поднебесной сваре – да все ж годов ей от роду уже за триста.

Но едва ее ноздрей коснулся знакомый запах, Яга Ягишна оживилась, заблестела глазами. Она-то уж начала считать себя последней бабой-ягой, единственной.