Второй солдат любовного фронта, долговязый, ужасно худой и покачивающийся на ветру из-за дефицита веса и несколько хмельного состояния, отвечал что-то вроде «любовь прошла, завяли помидоры». Помидоры, хм… Проснулась Люся, обозвала своих душевной жаждою томимых рыцарей нехорошими словами и, покачиваясь исключительно из-за хмельного состояния, удалилась восвояси. Я одобрительно отсалютовала стаканом кофе ей вслед и с соболезнованием посмотрела на братьев по несчастью, тотчас сложивших оружие, бок о бок расположившихся на ложе, нагретом бессердечной Люсей и начавших в десять утра заливать горе горькой, еще не замечая, как из патрульной собачьей будки неподалеку, к ним выдвинулся сторожевой пес, чтобы через несколько секунд шугануть бойцов из общественного места, отобрать у них бутылку и категорически отказать забирать их в кутузку.
Оставшись без временного крова, топлива и с сердечными ранами, бойцы пошли в противоположную сторону, и в этот самый момент, когда грустный фильм подходил к концу, мне пришла смска от Артура:
«Можешь возвращаться, почти все вещи собрал.
Где моя кружка?»
Все еще находясь под впечатлением от развернувшейся пред очами трагедии и чувствуя солидарность с обманутыми бомжами, высокопарно изрекла печатным текстом:
«Там же, где наше светлое будущее и мое разбитое сердце! В мусорке».
Арчебальд не ответил. Я, допив кофе и вновь пробежавшись в мыслях по плану, вдохнув-выдохнув, пытаясь быть такой же мужественной, как Люся, набрала маме и сообщила, что мы с Артуром расстались. На ее закономерный вопрос, добавив возмущения в интонации, затараторила:
— Да задрал он уже, мам! С меня судимость вот-вот снимут и я хочу уехать отсюда.
Мне сколько ждать, пока он там определится? То поеду, то не поеду, а что там мне делать, а как, где и кем я буду работать с образованием своим, да нахрен нам в Европу, чем у них лучше и тому подобное. Что я его, уговаривать буду постоянно, что ли? Сказала, давай окончательно решим на берегу, до свадьбы. Ну, и, собственно, решили.
Повисла пауза.
Я прикусила губу, напряженно глядя в консоль. Мама перевела дыхание и преувеличенно бодро сообщила:"
"— Ты знаешь, а он мне никогда и не нравился. — Я поперхнулась воздухом от удивления, потому что вот такого я совсем не ожидала, и она торопливо добавила, — в смысле человек он хороший, так помог, всегда благодарна буду и двери мои для него открыты, — ага, мам, он очень благородная стерва, — но… нерешительный какой то. По течению все. Что ты ему скажешь, то он и делает.
