Король медвежатников

Допустив рыцаря к руке, епископ терпеливо подождал, пока тот наконец разогнется, и, когда д\'Эсте отступил на два шага, негромко спросил:

— Что тебя привело ко мне?

— Ваше преосвященство, — набрался рыцарь храбрости, — у графа Мазарина были две картины: одна из них «Мадонна с младенцем», а другая — «Страшный суд». Я бы отдал за них все золото, которое досталось мне после графа. — И, заметив недовольный взгляд иерарха, поспешно добавил: — Кроме того, я бы отдал три золотые булавы и два серебряных топора.

Их рукояти украшены рубинами величиной с ноготь. У меня еще есть камни, я готов отдать и их.

Епископ на секунду задумался. Сокровища для него ничего не значили. Он обладал куда большими ценностями — властью над людьми. И не упускал случая, чтобы выразить свое презрение к благородному металлу. Совсем иное дело — католическая церковь, она обязана быть богатой, для того чтобы своим могуществом соперничать со светской властью. А он, епископ Марк, всего лишь ее слуга, который обязан не только оберегать церковные сокровища, но и преумножать их.

— Значит, говоришь, рубины?

— Да, ваше преосвященство, рубины. Камни такой величины мне никогда не доводилось видеть.

Рубины были в особом почете, потому что напоминали застывшую кровь Христа, только она единственная способна застывать в камень и переливаться огнями радуги.

— Это интересно, — неожиданно согласился епископ. — Ты можешь показать хотя бы один из них?

— Конечно, ваше преосвященство, — рыцарь протянул ему огромный темно-красный рубин.

Грани его были настолько чисты и отполированы, что в них можно было смотреться. Пальцы епископа несмело потянулись навстречу блеску, а потом, словно опасаясь осквернить Христову кровь нечистым касанием, застыли.

— Этот рубин способен украсить даже митру папы, — умело скрывая восторг, заключил Марк. — Хорошо, считай, что эти картины принадлежат тебе.

Епископ Марк, отказавшись от дворца паши, разместился в обыкновенной лачуге, еще недавно принадлежавшей горшечнику.

Презирая роскошь, он не отказывал себе в хорошем оружии, и оно лежало всюду: два кинжала на столе, двуручный меч был прислонен к стенке, а в дальнем углу виднелись еще несколько мечей и три сабли. Двуручный меч епископа можно было узнать сразу по инкрустированной рукояти в виде креста, а вот сабли — трофейные и наверняка принадлежали каким-то знатным сельджукским вельможам. Словом, лачуга больше напоминала оружейную лавку, чем жилище священника.