Дженни гневно посмотрела на него:
– Позабавится?
– Может быть, – подтвердил брат Грегори. – Ибо Генрих, подобно Волку, буквально последовал заключенному с Иаковом соглашению. Его вассал, герцог, женился на вас и совершил это со всей поспешностью. И, совершая это, попросту вторгся в замок, несомненно, хорошо охраняемый, и выкрал вас прямиком из семейного гнездышка. Да, – продолжал он, обращаясь скорее к себе, чем к ней, будто бесстрастно обсуждал вопрос догматической теории, – смею предположить, англичане сочтут это весьма забавным.
К горлу Дженни, едва не удушив ее, подкатил комок при воспоминании обо всем случившемся прошлым вечером в замке, и она поняла, что монах прав. Ненавистные англичане заключали между собой пари, действительно делали в зале Меррика ставки на то, что муж скоро поставит ее на колени, тогда как собственные ее родичи могли только смотреть на нее, смотреть с гордыми окаменевшими лицами, словно считали ее позор своим собственным. Они надеялись, верили, что она отомстит за себя и за всех них, не пойдя ни на какие уступки.
– Хотя, – размышлял брат Грегори, – не могу понять, зачем ему понадобилось рисковать и навлекать на себя такие неприятности.
– Он вопил про какой-то заговор, – вымолвила Дженни сдавленным шепотом. – Откуда вам столько известно о нас, обо всем, что случилось?
– Новости о знаменитостях часто летят от замка к замку с поразительной быстротой. Мой долг и привилегия как брата во Святом Доминике[11] – обходить народ Божий… пешком, на собственных ногах, – кисло подчеркнул он.
– Хотя я провожу время среди бедняков, бедняки живут в деревнях. А где деревня, там замок; новости перекочевывают из господских дворцов в хижины нищих, особенно если эти новости касаются человека-легенды, такого, как Волк.
– Стало быть, позор мой всем известен, – сдавленно проговорила Дженни.
– Не секрет, – согласился он. – Но, по-моему, это не ваш позор. Вы не должны винить себя за… – Брат Грегори заметил ее жалобный взгляд и мгновенно преисполнился раскаяния.
– Дорогое дитя, извините меня. Вместо того чтобы говорить о прощении и примирении, я веду речь о стыде и позоре, причиняя вам боль.
– Вам нет надобности извиняться, – дрожащим голосом молвила Дженни. – В конце концов вы тоже захвачены этим… этим чудовищем, вытащены из монастыря, как я была вытащена из постели, и…
– Ну-ну, – утешил он, чувствуя, что она находится на грани между истерикой и обмороком. – Я бы не утверждал, что захвачен. Собственно говоря, нет.
