Ты ведь можешь и какое-нибудь гнездо заговорщиков мне открыть! А главное — ты можешь повлиять на комиссию.
— Нет, я ничего не смогу сделать. Мне жизнь не мила. Ты говоришь, сбежал преступник, фальшивомонетчик. Но это же тот самый художник, с помощью которого мы отдали бедную девочку в грязные лапы развратника.
— О чем ты говоришь? Герман Густавович — наш благодетель, все, что я имею, дал он. И разве тебе плохо живется в моем доме? Слуги исполняют любое твое желание!
— Нет, не любое! Они не могут вернуть мне спокойную совесть.
Хватит! Ты окунул меня в такую грязь, что вовек не отмыться и не отмолить грехи. Я сон потеряла.
— Полинка! Иди ко мне! Маленькая моя, я сделаю, что ты хочешь!
— Нет-нет! Довольно! Мне дорого это обошлось! Ой, как дорого! А у тебя нет даже капельки сочувствия. Ты хитрый, расчетливый, жестокий. И тупой! Ты дьявол, скрывающий в шляпе рога! Иначе бы ты понял, как все это выглядит со стороны.
— Если ты мне поможешь, я упрячу тебя в тюрьму! Там тебя так отделают, что через неделю будешь у меня в ногах валяться.
Будешь умолять, чтобы выпустил.
— Не дождешься! Больная совесть, хуже тюрьмы. Тебе этого не понять. Ничтожество! Отстань от меня, а не то помогу комиссии вывести тебя на чистую воду.
— Черт бы тебя побрал, горбатая ведьма! Как не ко времени эти твои бабьи фигли-мигли!
Шершпинский выбежал из комнаты Полины, хлопнув дверью. Он едва сдержался, чтобы не ударить ее. Все гадко. Комиссия. Поляки затаились. Этот побег из тюрьмы. Кошевники мчат в зеленых кошевках среди бела дня, убивают и грабят.
И Полина закочевряжилась. А вдруг и правду донесет? И девчонку эту расколдует? Карга проклятая! Может, сказать Пахому, чтобы на обед дал ей пельменей с крысидом, да и делу конец?
Да нет. Она еще пригодится, пригодится. Обычные женские капризы. Мало ли что? Она его любит, она для него все сделает.
А пока надо на всякий случай к Давыдову съездить. Какую-то чертовщину в доме Асинкрита Горина творит. Доктора жаловались, шарлатан, дескать, всех пациентов отбил.
Лечит, черт его знает чем! Припугнуть его, так он своими маятниками и зеркалами на мятежников и наведет. Поможет. Вот и собьем с Полины спесь. Пусть знает, что и без нее обойтись можно.
Шершпинский крикнул человеку со многими фамилиями:
— Морозов! Запрягай теплую карету! Окна-то настыли, куржак сплошной, улицы даже не видать!"
"Сидя в возке, Шершпинский задумался. Все плохо. Господин губернатор сердится. В последний раз жаловался на одиночество.
