Корона жигана

А дальше известно что… шлепнут где-нибудь в подвале, и дело с концом. А знаешь, кто у них расстреливает?

— Кто? — севшим голосом спросила мадам Трегубова.

— Бывшая проститутка… Говорят, ей лет девятнадцать, не более! Может, это твоя воспитанница, а, Елизавета Михайловна? Уж она-то тебе припомнит все обиды! Уж она-то для тебя пулю отольет! — ухмыльнулся Степан.

Мадам Трегубова побледнела.

— Упаси господи, — невольно вырвалось у нее. — У тебя как, все готово?

— Да. Как говорится, мир не без добрых людей.

Ты вот что, Елизавета, сделай — испеки каравай. — Он взял пирожок, покрутил его в руках и откусил. — Да чтобы был не такой горелый, как твой пирожок.

— Не переживай, — уверила Елизавета Михайловна, — сделаю все в лучшем виде.

— Как там Дарья-то? — спросил Степан. — Переживает?

— Да какой там! — отмахнулась мадам Трегубова. — Видела ее вчера с каким-то кавалером. Жмутся друг к дружке, шепчутся. Как заметила меня, так сделала вид, что не узнала. Отшатнулась от своего полюбовника и проходными дворами пошла.

Но меня-то не проведешь! Я ее догнала и посоветовала повременить, так ведь она и слушать не хочет. Фыркнула так и говорит: на то я и молодая, чтобы развлекаться. Зарвалась девка!

— Как Кирьян выйдет, он ее убьет, — задумчиво протянул Степан.

— Сначала ведь выйти надо, а у темниц стены о-го-го какие толстые!

— Ладно, я пойду, мне где-то голову надо приклонить.

— А чего тебе скитаться-то? — неожиданно обиделась хозяйка. — Все-таки мы не чужие, а если ты винца желаешь, так я достану.

Оно у меня отменное.

Степан доел пирожок, рыгнул и, поднявшись, сказал:

— Старое мясо у тебя, Елизавета Михайловна, а мне бы бабенку поядренее да посвежее, — и, не прощаясь, вышел.

Мадам Трегубова подошла к зеркалу, всмотрелась в морщины в уголках глаз, а потом, не сумев совладать с нахлынувшими эмоциями, сорвала с шеи жемчужное ожерелье. Белые горошинки мгновенно и весело запрыгали по деревянному полу, закатываясь под шкафы и кровать.

— Сволочь жиганская! — выдавила Елизавета Михайловна и закрыла дверь на задвижку.

Кирьян открыл глаза и стал сосредоточенно рассматривать серый потолок. Лампа была тусклая, но ее навязчивый свет не позволял забыться и пробивался даже через сомкнутые веки. Не позволял уснуть и огромный сучок в самом центре нар, буквально истерзал всю спину. Кирьян пришел к выводу, что большевики специально не обстругали его, чтобы причинять узникам дополнительные неудобства.

У них это получилось.