Корона жигана

 — Может, кто-то другой перед ним передком размахивал? Ладно, ладно… Не дуйся! Так я, сдуру… Пошел я к себе, думал, отлежусь немного, а там все вверх дном перевернуто. Ждали меня легавые, — с ненавистью протянул он. — Весь пол окурками закидали. Славо богу, не дождались…

— Тут Егорка Грош приходил, говорил, что в Барашевском переулке малину накрыли. Окружили дом со всех сторон и велели сдаваться. Так жиганы отстреливаться начали, вот их всех и порешили. А потом побросали тела на подводу и повезли куда-то.

— Ясное дело, что не хоронить, — едко усмехнулся Степан.

 — Свалят где-нибудь за Ходынским полем в овраг да присыпят. Вот тебе и все погребение.

У мадам Трегубовой исчезли три «лярвы», а это была самая неприятная примета грядущих перемен. Причем к своему уходу они подготовились обстоятельно, втихомолку собрав все свои вещички, не позабыв ни старых трусов, ни носовых платков. Уехали в то самое время, когда она была занята делами по самое горло. Следовало что-то предпринять, иначе другие «девушки» перестанут ее уважать и разбегутся.

Елизавета Михайловна вспомнила собственную воровскую карьеру, когда была совсем юной, и грозная хозяйка заведения приказывала называть себя не иначе, как «матушка» А самых строптивых и вовсе таскала за волосы и запирала в подпол. Нынче девки изменились, теперь им подавай клиента непременно денежного, да чтобы внешностью был не обижен. А под стариков кому прикажешь ложиться, уж не ей ли самой?

На окраине Москвы, близ Большой Якиманки, у Елизаветы Михайловны был куплен небольшой домик, о котором не знал никто.

В темном углу подвала, прикрытый рваными рогожами, лежал скромный потертый саквояж, в котором были упрятаны редкостные ювелирные изделия. На многих из них стояло царское клеймо. Если уж слишком припрет, можно оставить Хитровку и, прихватив саквояж, отправиться в Варшаву к деду. Авось не выставит старый хрыч, пригреет на первое время.

— Да, это они умеют, — согласилась Трегубова. — Долго не разговаривают. Вчера сцапали, а сегодня в газете читаешь, что к стенке поставили.

Как ты думаешь, сколько нашим-то осталось?

Степан налил себе браги, взял пирожок, тот, что порумянее, и, полоснув по бабе взглядом, призадумался — а нужно ли откровенничать? А потом, отринув последние сомнения (баба проверенная, своя), заговорил:

— У Кирьяна осталось дня три, не больше. Не спрашивай, откуда знаю… Потом его переведут на Лубянку. Там у Дзержинского кабинет, лично хочет его допросить.