Корона жигана

— А если он не придет?

Глаза Кирьяна зло сощурились:

— А ты убеди, «кружева поплети». Но прийти он должен, если ты, конечно, жизнью своей дорожишь, да и старушки твоей тоже. Она ведь пока у нас побудет. Для верности. А потом я тебе ее верну…

— Ты меня на характер-то не бери, я всяких видал. Да и жизнь мне уже не в радость. А Лукерью, верно, жалко… По старой дружбе советую, не цеплял бы девку, у Дарьи своя жизнь. Да и не по-воровски это…

— О чем ты?! Я за Дарью мазу держу.

Уркач, покосившись на старушку, глубоко вздохнул.

Пламя лампадки колыхнулось, и пробежала по стенам тень.

— Я тебя понял. Попробую, — безрадостно произнес Петя Кроха — Только смотри, если Лукерью обидишь — я тебя везде найду…

— Эй, ребята! — крикнул Кирьян, повернувшись к двери. В проеме тут же показались две молчаливые громоздкие фигуры. — Забирайте старушку, — распорядился Кирьян, — отвезите ее куда договаривались. Да поосторожней с ней, — добавил он, заметив, как дернулось лицо Пети Крохи.

Громилы легко подняли старушку и вышли.

— Ладно, бывай… — сказал Кирьян, поигрывая наганом, минуту спустя. Он шагнул к двери, безбоязненно подставив Пете спину. — Передай этому самому Хрящу, что я встречусь с ним в кабаке «Маркиз», в Столешниковом…

Сообщи мне, через Сявку, когда…

Камеры временного содержания находились на Солянке в глухом огромном подвале. Еще недавно здесь проживала небольшая колония бродяг. Но несколько месяцев назад из глубин подвала повытаскивали мусор, длинный коридор перегородили металлическими решетками, к каждой из которых приставили по часовому.

У входа в подвал приладили милицейскую будку и поставили при ней караул из четырех человек.

Камеры заработали на полную мощность, автомобили подъезжали сюда круглосуточно. И днем и ночью дребезжали и гремели металлические двери камер.

Выше размещалось милицейское общежитие, и многие сотрудники отправлялись на работу, даже не покидая здания. Да и в целом дом, набитый оперативниками, больше напоминал сильно укрепленную цитадель, чем жилое строение.

Всякий уважающий себя блатной обходил его за три квартала. А если кто-нибудь из них и попадал сюда, то уж никак не по собственному желанию.

В камере было темно. Под самым потолком был выставлен один кирпич, и эта узкая прореха служила вентиляционным окном. Где-то в углу временами раздавалась возня — то шуровали мыши. Грызуны настолько успели привыкнуть к обитателю камеры, что, когда он засыпал, они доверительно попискивали у него над самым ухом.