Владислав с трудом сдержал смешок, уже привычно натягивая одеяло, укрывая и себя, и безмятежно спящую Стаську. Судя по электронным, светящимся в полумраке часам, младший брат со своей невестой с работы еще не вернулись. И старшего не особо волновало, что они скажут по поводу увиденной картины, да и скажут ли вообще — Риш всегда отличалась небывалым чувством такта.
А вот успеть встать до того, когда проснется Станислава, вот это уже становилось первоочередной задачей.
Даже если он не станет шутить на данную тему, она снова может попытаться улизнуть, и отговорить ее будет уже куда сложнее.
Нет, Владу не противил сам процесс, в конце концов, в характере девушки его все устраивало, да и привык давно.
Но даже думать о том, что она уйдет, да еще не совсем здоровой, не хотелось абсолютно…
Что-то было во всем этом. В их вечных перепалках, противоборстве. В ее иногда детском поведении, вызывающим не раздражение, а желание заботиться и защищать. В ее бессознательном желании подкатываться ночью к нему под бок…
Определенно, что-то было, да.
Только вот что именно?
* * *— Стась, у тебя совесть есть?
— Это был риторический вопрос? — тихо вздохнув, подперла щеку кулаком, вяло и без особого энтузиазма размешивая сахар в чае. В слабеньком, теплом, зеленом чае… хотя хотелось крепкого, обжигающего кофе!
Но общественное мнение, мнение тех, кого забыть в принципе спросили.
— Стась, я серьезно, — стоящая напротив меня через барную стойку Риша отставила свою кружку, не обращая внимания на толкающихся на кухне полуголых мужиков.
Отвлеклась она только один раз, отправив заботливому Потапычу укоризненный взгляд в ответ на подсунутый ей очередной бутерброд. Пожав плечами, младший Алёхин откусил от предложенного приличный кусок, попутно углубляясь в содержимое своего телефона, машинальным жестом умыкнув только что выставленную на столешницу кофейную чашку.
Цепеш, вздернув бровь, проследил за тем, как темная жидкость, предназначенная ему вместо завтра, скрылась в глотке ненасытного брата и, усмехнувшись, вернул свое внимание оставленной на время кофеварке.
Какая-то размеренная утренняя суета стала вдруг такой… привычной. Чем меня и пугала!
Не, ей-богу. Я привыкла завтракать в гордом одиночестве. Точнее — не завтракать совсем. Сидеть одной в огромной столовой пустого дома без кого-либо из живых, всегда нагнетало до нервного тика, и абсолютно отбило желание даже слышать слово, характеризующее утренний прием пищи.
