А если все не так? Все наоборот? Люди в своем уме, а он один — болен? Что, если эта гигантская работа по перестройке мира есть реальное логическое действо, новая ступень в совершенствовании разума, нормальное состояние бытия? Он же, врач, после пяти лет у операционного стола напрочь утратил связь с миром, безнадежно отстал и теперь лезет с суконным рылом в калашный ряд? Теперь ему все кажутся душевнобольными, а у человечества просто-напросто рождается новый разум, иное, неведомое доселе виденье мира…
«Но отчего же такая жестокость? — он разомкнул зубы и увидел на пальце кровь.
— Неужели силы добра угасают и мир повернул назад, к мраку и дикости?.. Или рождение обязательно связано со страданием и кровью? Потом все будет хорошо…»
— Иди на место, — приказал порученец, прервав размышления. — Ступай вперед.
— Послушай, мальчик… — начал было Михаил, однако рыжий оборвал:
— Я — боец мировой революции! А не мальчик…
— Сколько же тебе лет?
Порученец надменно хмыкнул, сказал с вызовом:
— Тринадцать!
— Какой же ты боец… — вздохнул Михаил.
— Ты еще ребенок.
Рыжий засмеялся и весело выматерился.
— Топай, вражий недобиток! Не то пощекочу вот штыком-то!
Михаил поднялся на крыльцо, но остановился перед дверью: за нею был черный, непроглядный мрак.
— Неужели тебе уже приходилось… убивать? — спросил он.
— А то как же! — хвастливо признался рыжий. — На что мне винтовка дадена?
— Кого же ты убивал?
— Нешто врагов у республики мало?.. — усмехнулся он и прикрикнул: — Ладно, двигай! Больно много знать хочешь!
Михаил шагнул через порог, в темноте, ощупью, отыскал вход в чулан и торопливо, с холодящим страхом, спрятался за дверью.
Он поискал рукой по косяку, но запора изнутри не было.
— Безумие, — сказал он шепотом. — Безумие!
И сам испугался того, что сказал. Вдруг стало зябко, хотелось укрыться с головой, сделать себе норку, гнездышко и, затаившись там, греться своим дыханием. Он нашарил стену и вдруг наткнулся на плотные, суконные тюки, сложенные на полу. Один оказался развязанным, и Михаил вытащил какую-то одежину.
Это оказалась грубая, солдатская шинель, причем старая, в дырах и резко пахнущая карболкой. Он разворошил початый тюк, угнездился и затих. Запах карболки, привычный и вездесущий, как-то незаметно успокоил его. Михаил зажмурился и сразу услышал слегка дребезжащий звук — будто веретенце прокатилось по полу. Он закусил палец, и боль приглушила призрачный шорох.
Он так и заснул, ощущая боль, и спал, пока не разжались зубы.
