Не открывая глаз, он почувствовал, что в чулане кто-то есть, причем совсем рядом, в изголовье. Михаил отвернул край шинели: лунный свет проникал сквозь зарешеченное оконце и казался необычно ярким.
— Кто здесь?
— Я, — отозвался низкий женский голос, и Михаил узнал пряху. — Все спят, не бойся.
Он запрокинул голову: лицо дочери командующего, окаймленное черным платком, бледнело в призрачном свете и напоминало лунное сияние.
— Где твой брат? — спросила она.
— Он погиб… Его убили под Перекопом, — растерялся Михаил.
— Другой, сродный, Андрей?
— Я ничего не знаю о нем, — вымолвил он. — Я хожу и ищу… Отца нашел, а его… Мне показалось, вы все знаете. И будущее…
Пряха вздохнула и заслонила собой окошко. Наступил мрак.
— Его будущего я не знаю. Нить оборвалась… Он не покорился доле своей, чужой дорогой пошел. Обманул судьбу… Остановить хотела — не смогла. Хотела выдать его, когда он по лесам скрывался как зверь. Знала, что не тронут. А он ушел.
— Правда, что вы знаете будущее? — спросил Михаил, ощущая, как твердеют губы и цепенеет тело.
— Всех людей? Что и с кем будет?"
"Он уже не сомневался, что она действительно знает будущее, и неуемная, жгучая жажда сейчас же, немедля спросить, охватила разум. Едва сдерживая нетерпение, Михаил ощутил, как торжествует и страшится душа. Стоит задать один вопрос — что будет с миром? — и ему откроется истина, о которой мечтало человечество всю свою историю. Только бы не упустить случая! Только бы не забыть!
— Знаю о тех, чья нить еще прядется, — сказала она.
— А чья оборвалась, о тех и Господь не знает.
— Что же будет теперь с Андреем?
— Что со всеми бывает, — ответила пряха. — Как только человек пойдет чужим следом, так, кроме смерти, от него и ждать нечего.
— А выпадало ему что? — спросил Михаил, с трудом шевеля немеющим языком.
— Детей учить, — сказала пряха. — Родил бы он двенадцать ребятишек и ни единой смерти не принес бы, ни одной души бы не сгубил. Напротив, ему отпускалась праведная доля на веки вечные.
Двенадцатый сын его принес бы миру свет и добро. Но пошел другим путем, и над собою волю потерял.
— Можно ли поправить… изменить хоть что-нибудь?!
— Можно… Только потом станет еще хуже.
Он почему-то верил каждому ее слову, напрочь забыв, что он — врач и что перед ним женщина, которую считают больной. Голос ее впечатывался в сознание, и то, о чем говорила она, не подлежало сомнению — леденящее оцепенение было доказательством истинности ее слов.
