У Рива был при себе кусок веревки, который он то сматывал, то разматывал, завязывая узлы так, как нас учили в период подготовки. Это навело меня на мысль объяснить ему, что такое «гордиев узел». Он помахал передо мной веревкой с миниатюрным рифовым узлом.
— Гордиев узел, рифовый узел. Гордиев риф. Звучит почти как мои имя и фамилия, правда?
И вновь у нас был повод посмеяться.
А еще мы играли в крестики-нолики, выцарапывая клеточки ногтями на мягких, легко осыпавшихся стенах камеры. Рив показал мне тактическую уловку, благодаря которой можно добиться по меньшей мере ничьей.
До этого мы сыграли, наверно, партий триста, и две трети из них выиграл Рив. Фокус был довольно прост.
— Ставишь свой первый нолик в левом верхнем углу, второй — по диагонали от него. Беспроигрышная позиция.
— А что, если по диагонали напротив этого нолика противник поставит свой крестик?
— Все равно можно выиграть, если стремиться занять углы.
Казалось, это привело Рива в хорошее расположение духа.
Он принялся вприпрыжку расхаживать по камере, а потом искоса взглянул на меня:
— Ты мне как брат, которого у меня никогда не было, Джон.
Тотчас же взяв мою руку, он вспорол мне ладонь давно не стриженным ногтем, после чего проделал то же самое со своей. Соприкоснувшись ладонями, мы смешали кровь — мою и его.
— Кровные братья! — сказал Гордон, улыбнувшись. Я улыбнулся ему в ответ, зная, что он уже попал в чрезмерную зависимость от меня и что, если нас разлучат, в одиночку он не выдержит.
А потом он опустился передо мной на колени и снова заключил меня в объятия.
Гордон становился все более беспокойным. Однажды он сделал пятьдесят отжиманий кряду, что, принимая во внимание нашу диету, было решительно невозможно. Он постоянно мурлыкал себе под нос песенки. Судя по всему, рассудок его пошатнулся, и я мучительно искал способ не дать ему погрузиться в безумие. И тогда я начал рассказывать ему истории.
Сначала я говорил о своем детстве и о фокусах отца, но потом стал пересказывать ему действительно интересные истории — сюжеты моих любимых книг.
Наконец я добрался до «Преступления и наказания». Мне этот роман всегда представлялся не только поучительным, но исполненным огромной нравственной силы. Он слушал как зачарованный, а я по мере сил старался затягивать свой рассказ. Я кое-что присочинял, придумывал героев и целые диалоги. А когда я закончил, он попросил:
— Расскажи еще раз.
И я рассказал.
