Джеймсон встревожился: Стивенс самый дошлый, самый знаменитый его репортер. Надо будет как можно скорее поговорить с ним по душам.
Поскольку расследование дела — как и интерес к нему — становилось все более напряженным, Джону Ребусу и Джилл Темплер удалось лишь несколько раз поболтать по телефону. Они изредка сталкивались в управлении, где Ребус проводил целые дни. В своем старом участке он почти не бывал. Строго говоря, он и сам стал жертвой в деле об убийствах, получив приказ ни о чем другом в часы бодрствования не думать.
Но Джон думал обо всем, кроме дела: о Джилл, об анонимных письмах, о том, что его машина вряд ли пройдет техосмотр. И постоянно наблюдал за Андерсоном, отцом любовника Роны, наблюдал за тем, как тот из кожи вон лезет, пытаясь обнаружить мотив, малейшую зацепку, хоть что-нибудь. Однако все Андерсоновы потуги были тщетны. Не удивительно, что у такого бездарного папаши и сын отнюдь не гений."
"Что до писем, то жену и дочь Ребус исключил из числа подозреваемых. Едва заметное пятнышко на последнем послании Узелка было изучено судебными экспертами (за кружку пива) и оказалось кровью.
Может, аноним порезал палец, отрезая кусок бечевки? Еще одна маленькая тайна. Жизнь Ребуса вообще была полна тайн, не самой пустячной из которых являлось то, куда деваются каждый день его законные десять сигарет. Ближе к вечеру он открывал пачку, пересчитывал содержимое и обнаруживал, что ежедневный рацион уже исчез. Невероятно! Он насилу мог вспомнить, как одну-то из дозволенных десяти сигарет выкурил! Однако подсчет окурков в пепельнице наглядно доказывал, что возражать против очевидного недобросовестно и нелепо.
Складывалось впечатление, будто он подсознательно ограждает себя от какой-то излишней информации о собственной жизни.
В управлении ему отвели место в отделе происшествий, а Джек Мортон, бедолага, по-прежнему занимался поквартирным опросом. В служебные обязанности Ребуса, помимо прочего, входили и бесконечные телефонные разговоры с самыми разными людьми — от тех, кто искренне пытался помочь, до медиумов, прозревших истину, и полоумных, желающих покаяться во всех грехах мира.
Приблизительно такой же контингент заявлялся прямо в управление — а ведь каждого следовало выслушать, потом зарегистрировать беседу, расположив протоколы по степени хотя бы предполагаемой значимости. Задача была почти непосильная, но, поскольку среди откровенного бреда действительно могла обнаружиться какая-нибудь зацепка, отлынивать от работы Ребусу и в голову не приходило.
